id.page

Как мифы стали основой всей западной культуры? Мифология древних греков | Евгений Жаринов

HISTORY Index — Thu, 30 Jul 2026 14:01:50 +0000

Ride or Die 2026

Max Parfenchikov — Sat, 25 Jul 2026 09:14:05 +0000

https://m.vkvideo.ru/video-163306979_456251170

Russian Oligarch's True Warning Hidden in Plain Sight

ID.PAGE — Sat, 11 Jul 2026 11:15:58 +0000

SIMPLICIUS

JUL 11, 2026

The Economist published two important pieces centered on Russian “oligarch” Andrey Melnichenko, who is labeled one of Russia’s most ‘enigmatic’ wealth titans despite at times occupying first place amongst Russia’s richest men as, what Economist calls, the world’s “fertilizer king” and Russia’s “biggest industrialist”. He’s presented as particularly unique due to his more “centrist” position as someone who’s both inhabited Putin’s inner circle, yet also spent years living the Westernized liberal and Europhile lifestyle typical to Russian billionaires.

The first piece is a kind of introduction to him, while the second piece is an oped written by him and given tribune on the Economist as a kind of urgent message to the world about Russia.

https://www.economist.com/1843/2026/07/09/a-top-russian-oligarch-breaks-the-silence

The piece is long and filled with some interesting revelations. In its quest to skew the narrative toward the usual “Kremlinology” talking points of oligarchs serving a powerful undemocratic Russian autocrat, the Economist instead inadvertently gives light to contradictory realities. It exposes the fact, for instance, that contrary to the West’s beliefs, oligarchs in Russia had already been without real political power for some time, though the writers would never dare utter the reason why:

When Putin invaded Ukraine, the world waited for Russia’s rich and powerful to speak against the war. But they stayed quiet. The West imposed sanctions on them, partly to make them apply pressure on Putin. But this betrayed a lack of understanding of how power worked in Russia—the business elite had long given up trying to influence politics.

The journal admits that Western sanctions actually did the opposite of their intent, and pushed Russian elite back into the state’s bosom, with Melnichenko—who chose to live in Switzerland for a long portion of his life—himself admitting that for the first time he felt Russia was his only home:

Putin himself was worried the oligarchs would betray him. Instead sanctions pushed them back into his embrace. Yet when they returned, they repatriated their interests and ambitions along with their money. Melnichenko’s opening gambit when our conversations began three months ago was: “For the first time I feel I have no other country but Russia.” Given the reticence of his peers, it is astonishing that Russia’s most enigmatic oligarch, while living in Moscow, is willing to put his head above the parapet and lay his views on the record.

It goes on to even admit that, following the onset of the SMO, the Russian state did in fact begin confiscating oligarchs’ assets and returning them to “loyalists”:

At around that time he and other businessmen realised that the war would not end soon. With no reprieve from sanctions in sight, they started to repatriate themselves back to Russia, where they faced a different kind of threat to their assets.

Property rights in Russia had always been conditional. But the war unleashed a rapacity that hadn’t been seen for decades. Since 2023, assets worth $60bn have been nationalised or handed over to loyalists. It was the biggest redistribution of property since the mass privatisations of the 1990s.

In August 2023 prosecutors sought to confiscate Sibeco, a Siberian power plant, from Melnichenko, arguing that his purchase of it had involved fraudulent collusion with the previous owner. Two weeks later, the prosecutor-general’s office backed down in return for Melnichenko making a donation to a “charitable organisation”. According to people familiar with the settlement, the sum was 32bn roubles ($335m)—the same amount that Melnichenko had originally paid for Sibeco. The charitable organisation was Sirius, a school for gifted children favoured by Putin.

This is important to understand because it highlights this Economist series’ entire underlying thread, which is that the SMO has been slowly revolutionizing Russian society, turning the oligarchs back from liberalized sixth columnists to nation-serving adherents in the manner of China.

Melnichenko was amongst the first and most astute to recognize what must be done. He decided to get back in good favor with his motherland, which he had begun to use merely as a source of extraction and profits while he enjoyed life abroad. He returned and began to ingratiate himself with Russian elites, re-learning the system and re-absorbing the true national ‘pulse on the ground’:

Melnichenko now knew that he needed to establish property rights in Russia. The only way to do this was to work his way into the system, understand the competing interests and help shape its objectives. “If you want a seat at the table, you have to do something.”

As always he began by observation. “In 2023 I started to spend more time in Russia and was getting to know it in a much deeper way.” He talked to anyone who had a stake and a viewpoint: “politicians, journalists, thinkers, liberals, nationalists, communists”. He could be found having breakfast with Dmitry Muratov, the Nobel prizewinner and founding editor of Novaya Gazeta, a liberal newspaper, who was ostracised by the government and branded a “foreign agent”. In the evening he might have tea with Alexander Dugin, a nationalist philosopher who glorifies the war.

But here’s where the entire Economist series hinges. In his quest to re-integrate into Russian society, Melnichenko discovered that Russian elites are confounded and lack a unified vision of a workable future, for the time being. He then notes that Russia is seen as standing at a crossroads between four different potentialities, all of which sound grim, and which the Economist uses as the chief centerpiece to hook the series’ narrative on.

But it is a deliberately misleading hook, because they disingenuously present it as Melnichenko’s visions of a collapsing Russia with no options. In reality, Melnichenko presented the four “doom” scenarios in order to really pose his fifth redemptive one.

And what is that? To find out, we must peer into the second piece, written by the man himself:

https://www.economist.com/by-invitation/2026/07/09/why-a-broken-russia-is-bad-for-the-world

In the piece, he keeps a deliberately neutral language in regard to the Ukrainian conflict, never quite openly blaming Ukraine or Russia, despite rumors he had been outspoken against the Russian SMO in the past. Now he’s clearly treading a fine line, and hoping for resolution which benefits himself, as well as society.

Critically, the theme of his entire piece can be condensed into one word: Sovereignty.

He accuses the West of trying to undermine and sabotage Russian sovereignty, and carefully implies that the broader conflict between Russia and the West revolves around the West’s disintegrating security architectures viewing Russian sovereignty as a threatto them—which is precisely accurate and true.

From his piece:

Russia today possesses sovereignty: it has made and continues to make its decisions independently. This is not an evaluative judgment but a descriptive one. Russia has defined its vital interests, possesses the material base to defend them and bears the consequences of its own decisions.

The current Western discourse on post-war Russia, for all its variation in political packaging, aims at one thing: the destruction of that sovereignty or its radical limitation. The logic is understandable. If Russian sovereignty is perceived as a threat, its elimination seems to solve the problem.

He goes on to pose the four scenarios, though it must be said, he specifically notes these are scenarios being discussed in the West—a stark contradiction to the Economist’s attempted painting of these “harrowing” outcomes as those feared by Russian elites as represented by Melnichenko.

You see, he doesn’t warn of any “looming disaster” facing Russia, but rather paraphrases threats the West itself is scripting, which is an all-too-inconvenient fact for the Economist staff who rather spin it in a more sensational way. It serves their agenda to pretend it’s “Putin’s own oligarchs” who are sounding the alarm of Russia’s “coming collapse”.

The four scenarios Melnichenko gives are:

“A humiliated Russia lingering on the periphery of the West.”
Russia becomes a vassal of China, ending its relationship with the West.
Russia becomes fragmented and falls apart like the USSR.
Russia becomes a “fortress: closed, mobilized, in permanent siege”, and a state of “perpetual emergency.”

As stated, these are Western fantasies, and the ‘Overton window’ of Russia’s future that Western politicians and pundits alike would like us to believe is the only trajectory of Russia’s fate. Melnichenko tacitly disagrees, but cleverly makes sure not to make this too obvious as he’s writing for a Western audience for the purpose of reconciliation.

Melnichenko finally reaches the inescapable conclusion, which is that the very heart of the conflict revolves around the issue of Russian sovereignty, and by ignoring this, the Europeans doom the conflict toward existential escalation:

How Russia conducts its own political process and towards what ends it directs its sovereignty is a question that can be resolved only inside Russia itself, without deference to external preferences. Any attempt to manage this process from outside is not only doomed but counterproductive: it destroys the very condition—sovereignty—without which sustainable peace is impossible in principle. This must be accepted, not out of sympathy for Russia but from the understanding that no alternative to this recognition exists.

He goes on to lay out a rather brilliantly nested exegesis which is a message, and a hidden threat, to the Western order. Like a Matryoshka doll, he conceals this message beneath layers of “openness” that appear ostensibly as calls for understanding and cooperation with the West. In reality, what he’s laying out is his accurate portent for Russia’s future, one where businesses, oligarchs and citizens alike, all work toward a common sovereign revolution. This is sold as being beneficial to the West because, as he foresees things, it creates “predictable” stability—but the real threat is hidden in the message that the West is pushing Russia to become more unified and powerful than ever before.

I have grounds to believe this reckoning will come, and these grounds can only be understood by explaining why it has not come sooner.

Those who built the new Russia—entrepreneurs, scientists, artists, sportsmen, professionals who created its economy, its meaning, its reputation in the world—largely saw themselves as internationalists. This was neither weakness nor naivety. It was the obvious choice in a world where global integration seemed irreversible. Science operated by international standards, technology came from the best sources, rights and obligations were governed by Western law in Western courts, children studied at the world’s best universities, capital was placed where it was protected. This choice meant, consciously or not, the transfer of a significant part of sovereignty to external systems. Not because that was the desire. Because it seemed that the rules were neutral and access was open to all.

After spelling out how the new Russia was built by internationalists, he admits that globalization was a failure because it was nothing more than a ruse to take away Russia’s sovereignty:

For many years Russia’s authorities warned that this was a mistake. The advocates of global integration viewed this as a remnant of Soviet thinking. Time has proved them wrong, not because globalisation did not exist but because it was never neutral.

Sanctions showed this plainly. They were written by some, in the interests of some, and can be revised for others by political decision. My own experience of Western sanctions matters here not as a personal grievance, but as evidence that the infrastructure of globalisation is politically conditional. Assets can be frozen; rights once considered inviolable dissolve the moment a political decision is taken.

The systemic effect of sanctions proved broader than their original intent. Disconnection from global systems—financial, technological, legal, educational—confronted Russia’s creative class with a choice it had not anticipated: either full emigration with the severing of all ties, or a return to the question it had been avoiding for three decades: how to build its own world inside Russia, by its own rules, to its own standards.

He concludes that this process of rebuilding Russia as a self-contained ecosystem, “by its own rules, to its own standards” will not come fast or easy, but it is now fatefully ensured:

This process is neither fast nor easy. But it is inevitable, since the global world in its former sense no longer exists. Those who know how to create find themselves choosing not between Russia and a global space, but between Russia and a fragmented world in which each bloc builds its own rules. Under these conditions, the logic of creation points inward: to build something that will be attractive—to those who left long ago with the dissolved Soviet Union, to those who left recently, and to the Russian-speaking world at large.

Layered even deeper in his admonishment is the prediction that expats and Russian businesses alike—particularly those which may have sold out in the beginning, it is implied—will again eventually find their home in Russia:

Large Russian businesses that invest in a sovereign Russia will, in time, become an integral part of it. The same will hold for other important institutions. As a consequence, Russia itself will become different. If we strive for a sovereignty that creates unity between citizens and institutions, I hope that in time we will correct all the internal imbalances for which we too bear responsibility—through the fact that we were once glad to absent ourselves.

In closing, he argues that such a sovereign, internally coherent, and unified Russia will not please the West, but it will be a far safer option than a Russia destabilized and fractured to the point of dangerous unpredictability:

The attraction of predictability

A sovereign Russia will not make every country comfortable. But it will be more advantageous in the long run than the alternatives. The choice for external players is not between a friendly Russia and a hostile one. It is between a Russia whose behaviour is predictable and one whose trajectory is unknown. In the world taking shape now, predictability is more important than sympathy.

The internal discussion about what Russia should be is inevitable. But that conversation belongs after the war and inside the country.

Once more, buried within the goodwill courtesies and ingratiating overtures toward the West, Melnichenko infact subtly retraces Putin’s own longstanding call for a renewal of the Westphalian system which the West itself had long abandoned:

The choice before the world is not between love for Russia and hatred of it, between punishment and forgiveness, between moral clarity and political cynicism. It is between two kinds of future: one in which major powers again learn to respect each other’s sovereignty, and one in which each attempts to reduce the others to objects of management. The second path has already brought us here.

The most important thing is that we step back from the abyss. Only then can we ask how we reached it and how to arrange the world differently. That work belongs to the next generation. Our role is to ensure they have something to work with.

In short, Melnichenko’s piece is in effect a Trojan horse of sorts: With a subtle appeal to the West’s sympathies—and its ego—meant to lull and disarm Western readers to his true message, he deftly delivers the thematic heart of Putin’s own longstanding arguments, famed from the days of the seminal 2007 Munich speech.

The Economist appeared to sense this hidden subversion in Melnichenko’s language and was forced to quickly publish a third additional ‘addendum’ piece simply to reframe his message to the tune of the correct narrative.

https://www.economist.com/leaders/2026/07/09/the-man-who-would-change-russia

This unprecedented third piece of the day on the same topic is brief and to the point—only a few paragraphs in length. Its purpose is obvious: to control the narrative by highlighting only the most superficial platitudes and inferred “warnings” of Russia’s collapse, while burying the deeper hidden message which unequivocally declares that the West is pushing Russia into a historic reawakening of its national soul, wherein oligarch, corporate powers, and citizens alike unite under one common purpose of betterment for the nation.

The new piece above goes into full damage control mode, disingenuously miscasting Melnichenko’s return to Russia as a bid to save the country from internal “rot”:

…he has lived by Mr Putin’s rules—make money, but keep your nose out of politics. He is talking now because he and his fellow tycoons can no longer afford to ignore the rot of a country they watched descend into tyranny.

In reality, Melnichenko himself clearly states he came back not because of Russia’s corruption, but due to the West’s own unhinged and unprincipled immorality—sanctioning and seizing his assets, etc. Economist shills even openly wrote a disclaimer in order to distance themselves from Melnichenko’s thoughts, just in case their readers happened to intuit the true message beyond the Economist’s superficially phony “collapse” narrative:

Mr Melnichenko issued his warning in over 60 hours of interviews with The Economist (see 1843) and more guardedly in an essay that we are publishing online. This is the first time an oligarch inside Russia has spoken out at such length. We are giving him space not because we agree with all his views or he is a champion of democracy and human rights. Instead he is a pragmatist who wants his businesses to thrive. That is why his call could resonate in a country where wars gone wrong, including the defeat to Japan in 1905, have led to campaigns by industrialists for political change.

In short, the damage control piece desperately tries to change the message, but to those who know how to read carefully, Melnichenko’s words are clear: the war is the West’s fault, and Russia is being restructured as a self-sufficient society of supreme sovereignty where even the previously-alienated liberal class of exiles and pariahs has returned with newfound patriotism in its veins. A nation where oligarchs and big businesses are increasingly working for the benefit of the state and its people, rather than the crooked Western system which deceived and betrayed them.

The Economist tepidly tries to spin this message into an epigram about “reform”, and how the current moment is supposed to reflect the period following Russia’s loss to Japan in 1907, culminating in the Tsar’s overthrow during the later revolution. This is wishful thinking and naked sophistry on the part of the Economist staff, who are too terrified to voice Melnichenko’s true thesis.

It is a sure sign of the times that even Russia’s so-called “oligarchs” are now warning the West that it has freed the Russian genie from the bottle, and that there will be no turning back. But, as per usual, the message has fallen on deaf ears, because the Western system has decayed to such a degree that it can at this point function only on lies, propaganda, and deliberate misinterpretation.

In the West’s fragile court, the acquittal of a single truth is now too dangerous a risk.

Your support is invaluable. If you enjoyed the read, I would greatly appreciate if you subscribed to a monthly/yearly pledge to support my work, so that I may continue providing you with detailed, incisive reports like this one.

Alternatively, you can tip here: buymeacoffee.com/Simplicius

WSJ слишком поздно, слишком слабо

ID.PAGE — Sat, 11 Jul 2026 09:31:53 +0000

Финальная битва российской войны с Украиной будет вестись в коридорах Кремля.

«Волшебник Кремля» сейчас в кинотеатрах, вымышленный фильм о бывшем пропагандисте Путина Владиславе Суркове, чьи многослойные двусмысленности и обманы вы, возможно, помните с эпохи вмешательства в выборы 2016 года.

Многое изменилось. В последний раз сообщалось, что г-н Сурков был на ламе. Тем временем г-н Путин стал удивительно откровенным, сигнализируя о своих желаниях и потребностях, какими бы нереалистичными они ни были. Четыре года назад, когда он настаивал на безнадежных стратегических корректировках в отношении США и Европы, он был удивительно откровенным в том, почему: его незаконный захват Крыма представлял риск прямой конфронтации с НАТО, если Украина попытается вернуть свою территорию.

Вуаля, сегодня поддерживаемая НАТО Украина использует дальнеобные удары, чтобы сделать держание России на полуострове все более слабым.

Это не сулит ничего хорошего для последнего сигнального запоя машины Путина, в котором она угрожает войной против НАТО из-за своей роли в продлении сопротивления Украины. С какой целью?

Даже если бы НАТО не смогло подняться на это событие в захвате Россией Эстонии или другой уязвимой территории, как мог бы надеяться г-н Путин, результат не стал бы концом украинского сопротивления. Это не было бы концом ударов Украины вглубь России с собственным оружием Украины. Более вероятным результатом будет Германия, Польша, Верлания, страны Балтии и, возможно, другие, решающие, с большей срочностью и меньшей сдержанностью, важность помощи Украине в сдерживании России.

Если кто-то знает, что г-н Путин спрашивает, что стоит за его угрозами НАТО, то это Дональд Трамп, так как эти два разговора. Но это легко догадаться, особенно в свете некоторых других последних новостей, к которым мы доберемся.

Г-н Путин хочет положить конец украинским нападениям на его отечественные нефтеперерабатывающие заводы, которые вызывают у него серьезные проблемы с его подданными. Он хочет, хотя и совершенно безнадежно, войну, войну обратно в коробку, которую она когда-то занимала, войну, которую г-н Путину чувствовал себя комфортно, что он мог бы поддерживать бесконечно.

Проблема в том, что нет решения по диаграмме Венна, удовлетворяющего потребности г-на Путина, которое Запад имеет хоть какую-то силу или желание реализовать.

Смотрите другие важные новости недели или, по крайней мере, то, что журнал Economist считает большой новостью: лояльный к Путину олигарх, король удобрений Андрей Мельниченко, на своих страницах написание призыв к Западу выпустить Россию на условиях, которые г-н Путин не смог продать четыре года назад, прежде чем он смертельно ослабил себя неправильно задуманной войной.

The Economist делает довольно суету из-за предполагаемого открытия здесь. Тем не менее, при всех темных предисльствах, которые г-н Мельниченко использует для продажи своей просьбы, это только показывает, насколько за кривой остаются г-н Путин и его союзники в своей ситуации.

Запад как никогда едины за Украиной; если и существует какой-либо раскол, то только между теми, кто все еще открыт для сделки, и теми, кто заинтересован в дальнейшем ослаблении России.

Дональд Трамп был единственным средством для преодоления разрыва и сильного вооружения компромисса. Только г-н Трамп (он же президент США) мог бы обеспечить необходимую атмосферу сверхдержавы, плюс пайола, плюс гарантии безопасности, чтобы протолкнуть сделку через игольчатое мя.

Теперь даже мистер Трамп не смог этого сделать. Прекращение огня в настоящее время - это лучшее, что мог получить г-н Путин. Исчезла, если она когда-либо существовала, идея о том, что Украина усудает России дополнительную непокоренную территорию.

Этот реалистичный результат невозможен для г-на Путина, более или менее признает г-н Мельниченко. Он продолжает предполагать, что внутри России существует лобби, чтобы продолжать войну даже в отсутствие г-на Путина, рассматривая конфликт как «экзистенциальный», хотя он мог бы более четко указать, имеет ли он в виду экзистенциальный для России или для привилегированных позиций лоббистов.

На самом деле, все данные свидетельствуют о том, что есть также российские националисты, которые способны продолжать реваншистские цели против Украины, признавая, что нынешняя война не служит интересам России.

Проблемой всегда был господин Путин. Он должен уйти, или Запад должен вызвать волю (и желчь), чтобы навязать урегулирование, чтобы поддержать его за счет 40 миллионов украинцев. Такой результат был нереальным четыре года назад, когда г-н Путин впервые искал его. Возможно, это не было нереально в момент пика Трампа, с его триумфальным возвращением на пост президента в январе 2025 года. Или, может быть, это была, однако, дорогая идея распродажи Украины некоторым, которые все еще продвигают теории сговора Трампа и Путина.

Но сейчас мы в другом месте. Будущее опирается на стопку диких карт, что важно в залах самого Кремля. Запад будет продолжать поставлять Украину. Во всех остальных отношениях события проходят в седле таким образом, что никому не должно давать особо комфортного чувства.

Too Little, Too Late, a Putin Oligarch Speaks Up

ID.PAGE — Sat, 11 Jul 2026 08:56:05 +0000

ttps://www.wsj.com/opinion/too-little-too-late-a-putin-oligarch-speaks-up-6acfd2b7July 11, 2026

The final battle of the Russian war with Ukraine will be fought in the corridors of the Kremlin.

“The Wizard of the Kremlin” is in theaters now, a fictionalized movie about onetime Putin propaganda aide Vladislav Surkov, whose layered ambiguities and deceits you may remember from the election-meddling era of 2016.

Much has changed. Mr. Surkov was last reported to be on the lam. Mr. Putin, meanwhile, has become surprisingly frank in signaling his wants and needs, however unrealistic they are. Four years ago, when he was pressing hopeless strategic adjustments on the U.S. and Europe, he was surprisingly candid about why: His illegal seizure of Crimea posed the risk of direct confrontation with NATO if Ukraine tried to reclaim its territory.

Voilà, today a NATO-backed Ukraine is using long-range strikes to make Russia’s hold on the peninsula increasingly tenuous.

This doesn’t bode well for the Putin machine’s latest signaling binge, in which it threatens war against NATO because of its role in prolonging Ukraine’s resistance. To what end?

Even if NATO failed to rise to the occasion in a Russian grab at Estonia or other vulnerable territory, as Mr. Putin might hope, the result wouldn’t be an end to Ukrainian resistance. It wouldn’t be an end to Ukraine’s strikes deep into Russia with Ukraine’s own weapons. The likelier result would be Germany, Poland, the U.K., the Baltics and perhaps others deciding, with more urgency and less restraint, on the importance of assisting Ukraine to hold off Russia.

If anybody knows Mr. Putin’s real ask behind his NATO threats, it’s Donald Trump, since the two talk. But it’s easy to guess, especially in light of some other recent news, which we’ll get to.

Mr. Putin wants an end to Ukrainian attacks on his domestic refineries, which cause him serious trouble with his subjects. He wants, if utterly hopelessly, the war shoved back into the box it once occupied, a war that Mr. Putin had grown comfortable that he could sustain indefinitely.

The problem is there’s no Venn-diagram solution to meet Mr. Putin’s needs that the West has any power or wish to deliver.

See the other big news of the week, or at least what the Economist magazine considers big news: a Putin-loyal oligarch, fertilizer kingpin Andrey Melnichenko, in its pages penning a plea for the West to bail out Russia on basically the terms Mr. Putin failed to sell four years ago before he fatally weakened himself with a misconceived war.

The Economist makes quite a fuss about the alleged opening here. Yet, for all the dark forebodings Mr. Melnichenko uses to sell his request, it only shows how behind-the-curve Mr. Putin and his allies remain in dealing with his situation.

The West is more united than ever behind Ukraine; if any schism exists, it’s only between those still open to a deal and those keen on further weakening Russia.

Donald Trump was the only vehicle for bridging the gap and strong-arming a compromise. Only Mr. Trump (aka a U.S. president) could supply the necessary superpower atmospherics, plus payola, plus security guarantees, to push a deal through the eye of a needle.

Now even Mr. Trump couldn’t do it. A ceasefire at present lines is the best Mr. Putin could get. Gone, if it ever existed, is the idea of Ukraine ceding additional unconquered terrain to Russia.

This realistic outcome is impossible for Mr. Putin, Mr. Melnichenko more or less admits. He goes on to suggest a lobby exists inside Russia to continue the war even in Mr. Putin’s absence, viewing the conflict as “existential” though he might more clearly specify whether he means existential for Russia or for the privileged positions of the lobbyists.

In fact, all evidence suggests there are also Russian nationalists who are capable of nursing continued revanchist aims against Ukraine while recognizing that the current war doesn’t serve Russia’s interests.

The problem always has been Mr. Putin. He must exit or the West must summon the will (and gall) to impose a settlement to prop him up at the expense of 40 million Ukrainians. Such an outcome was unrealistic four years ago when Mr. Putin first sought it. It maybe wasn’t unrealistic at the moment of peak Trump, with his triumphal return to the presidency in January 2025. Or maybe it was, however dear the idea of a Ukraine sellout to some still promoting Trump-Putin collusion theories.

But we’re in a different place now. The future rests on a stack of wild cards, importantly in the halls of the Kremlin itself. The West will keep supplying Ukraine. In every other way, events are in the saddle in a manner that should give nobody a particularly comfortable feeling.

The Economist. Статья Андрея Мельниченко: «Почему расколотая Россия опасна для всего мира».

ID.PAGE — Sat, 11 Jul 2026 05:23:45 +0000

Великие войны начинаются не там, где гремят первые выстрелы. Линия фронта — это лишь точка, в которой накопившееся давление в конечном итоге прорывается наружу. К этому моменту фундамент уже разрушен: утрачены язык взаимной безопасности, доверие к обязательствам, общее понимание дозволенного и способность воспринимать другую сторону как часть единой системы, а не как угрозу, подлежащую уничтожению. Когда эти связи рвутся, политика больше не управляет событиями — она идет у них на поводу.

Конфликт на Украине — именно такой случай. Он многослоен: это и трагедия народов, веками живших в общем историческом пространстве, и конфликт между Россией и Западом — спор за территории, альянсы, историческую память и будущее мироустройства.

Но в основе всего этого лежит куда более глубокий сбой: современный мир утратил механизм, который некогда позволял ведущим державам сосуществовать в рамках единой системы безопасности, не оспаривая статус друг друга. Когда этот механизм ломается, морализаторские формулы начинают подменять собой архитектуру, а наказание ошибочно принимают за стратегию.

Я не политик и не идеолог. Политики оперируют волей, идеологи — верой. Мой мир — это сложные материальные системы: потоки природных ресурсов, их превращение в удобрения и электроэнергию, логистика, структурирующая эти потоки, и долгосрочные временные горизонты. Такие системы равнодушны к декларациям. Они функционируют до тех пор, пока сохраняются критически важные связи, и разрушаются, когда повреждаются несущие конструкции. Поток подобен реке: его нельзя отменить волевым решением. Его можно перенаправить, но он не исчезнет. Я пытаюсь описывать мир как физик — таким, какой он есть на самом деле, а не таким, каким его хотелось бы видеть.

Моим формирующим жизненным опытом стала Чернобыльская катастрофа 1986 года, произошедшая недалеко от города, в котором я родился. Она служит доказательством того, что сложная система, аккумулирующая в себе колоссальные объемы энергии, не прощает просчетов или высокомерия. Цепочка незначительных событий может перерасти в катастрофу прежде, чем кто-либо осознает происходящее. Этот опыт не позволяет мне относиться к ядерному фактору как к абстракции; это абсолютное ограничение, за пределами которого сама задача теряет смысл. Там, где последствия физически необратимы, подобный подход является единственной приемлемой формой ответственности.

Когда суверенитет становится проблемой

Центральный парадокс нынешнего момента заключается в следующем: спрос на международную безопасность никогда не был столь высок, однако институциональная инфраструктура, созданная для ее обеспечения — нормы, контролирующие органы, рамки общей легитимности, — никогда еще не была столь слабой. В таких условиях возникает соблазн рассматривать суверенитет противников как источник нестабильности. В данном эссе утверждается обратное: разрушение суверенитета не решает проблему безопасности, оно уничтожает единственный механизм, с помощью которого эту проблему можно решить.

Украина — это не просто поле битвы между Россией и Западом. Это государство, общество и политическая воля, заплатившие страшную цену. Украинский суверенитет реален. Однако безопасность Украины, построенная на перманентном отрицании суверенной субъектности России, является столь же нестабильной.

Сосед с понятными интересами и предсказуемой ценой за выполнение своих обязательств представляет собой совершенно иное качество безопасности, нежели сосед, ведомый реваншизмом или чувством осажденной крепости. Устойчивый мир требует суверенитета с обеих сторон — не потому, что они должны любить друг друга, а потому, что только полноценные субъекты способны заключать жизнеспособные соглашения.

Россия сегодня обладает суверенитетом: она принимала и продолжает принимать решения самостоятельно. Это не оценочное суждение, а констатация факта. Россия определила свои жизненно важные интересы, обладает материальной базой для их защиты и несет последствия собственных решений.

Нынешний западный дискурс относительно послевоенной России, при всем разнообразии его политических упаковок, преследует одну цель: уничтожение этого суверенитета или его радикальное ограничение. Логика вполне понятна. Если российский суверенитет воспринимается как угроза, то его ликвидация кажется решением проблемы.

Эта логика подкрепляется примерами из недавней истории. Интеграция послевоенных Германии и Японии в западный мир на долгое время привела к искоренению реваншизма среди побежденных держав. Данная аналогия несовершенна — Россия не является побежденной державой, чье правительство пало, — однако глубинная надежда остается прежней: страна, лишенная стратегической автономии, в конечном итоге примет правила тех, кто её этой автономии лишил.

В таком подходе кроется глубочайшая ошибка. Суверенитет является необходимым условием для любой стабильной архитектуры глобальной безопасности. Это не значит, что суверенитет гарантирует стабильность; действия суверенной страны могут влиять на безопасность других. Но без него создание такой архитектуры попросту невозможно. Прочный мир нельзя заключить с просителем, поскольку проситель не несет подлинной ответственности за свои решения. Любая сделка, заключенная в таких обстоятельствах, приведет не к долгосрочному миру, а лишь к временной паузе между фазами конфликта.

На Западе обсуждаются четыре сценария для послевоенной России. При всем их политическом разнообразии каждый из них влечет за собой утрату или урезание суверенитета, тем самым разрушая единственный механизм, благодаря которому вообще возможно ответственное поведение.

Первый сценарий предполагает униженную Россию, прозябающую на периферии Запада. В долгосрочной перспективе это породит агрессивный реваншизм. Версальский мир был не созданием порядка, а лишь накоплением отложенной энергии. Россия — это не Веймарская Германия, и современный мир не воспроизводит буквально 1920-е годы, однако структурная логика сохраняет свою силу: если суверенитет крупной исторической нации сломлен, он редко исчезает бесследно. Он возвращается в еще более опасной форме.

В рамках второго сценария Россия оказывается в орбите влияния Китая. На первый взгляд, китайский путь выглядит простой альтернативой западному: Россия интегрируется в китайские цепочки поставок и получает доступ к рынкам, технологиям и финансированию, предоставляя взамен сырье, географическое пространство и стратегическую глубину. В краткосрочной перспективе это напоминает рациональный компромисс. В долгосрочной — просто меняет адрес зависимости.

Россия, казалось бы, сохранит внешние атрибуты великой державы, но в реальности станет внешним контуром китайской стратегии: рынком сбыта для китайских товаров, источником ресурсов, транзитным коридором и буфером, поглощающим направленное на Пекин давление. Россия рискует занять позицию, структурно схожую с той, которую Украина занимает для Запада: зону соперничества, где крупные игроки делают свои ходы. Речь идет не об эквивалентности самих стран, а о логике использования пограничного пространства в интересах другого центра силы.

Однако зависимая Россия представляла бы для Китая сомнительную ценность. Очевидная асимметрия такого союза была бы токсичной: на ней легко выстроить антикитайскую коалицию, соседи Китая начали бы проявлять беспокойство, а внутри самой России это со временем породило бы потребность выйти из подчиненного положения. Поведение Китая уже сейчас показывает, что он это понимает. Он охотно использует свое преимущество, но не стремится доводить его до формальной вассальной зависимости. А недавний болезненный опыт технологической зависимости от Запада означает, что Россия добровольно не согласится на аналогичную ситуацию в отношениях с Китаем.

Третий сценарий — фрагментация России, которая быстро станет неуправляемой. Начнется борьба за ядерный арсенал, ресурсы, границы и историю. Этот сценарий разрушает ту самую целостность, которая делает ядерное сдерживание эффективным. Цена, уже заплаченная в постсоветских конфликтах — включая трагедию на Украине, — делает подобный исход, на мой взгляд, неприемлемым.

Последняя возможность для России — превратиться в крепость: закрытую, мобилизованную, находящуюся в состоянии перманентной осады. Технологии, наука, капитал и общественное доверие не развиваются в условиях бесконечного чрезвычайного положения. Такой порядок не прекращает войну; он превращает конфликт из события в сам способ организации государства.

Формы различаются — системный результат остается неизменным.

Почему истощение не является стратегией

Переговоры работают тогда, когда обе стороны верят, что оппонент способен и готов отстаивать свою позицию до самого конца. Когда одна из сторон приходит к выводу, что противник блефует или попросту неспособен довести дело до конца, она перестает искать решение за столом переговоров. Это не оправдание применения силы в каком-либо конкретном случае. Это описание того, как в действительности происходит дипломатический провал: не только из-за злого умысла, но и из-за взаимного краха доверия к способности сторон держать удар. Понимание этого механизма не тождественно одобрению его последствий.

В глазах России конфликт на Украине — это война против Запада в целом, ведущаяся на западные деньги, западным оружием и с использованием западных технологий. Данное восприятие определяет каждое решение, принимаемое Москвой.

Корни конфликта частично кроются в структурном дисбалансе, который сохранялся в Европе после окончания холодной войны: озабоченности Москвы в сфере безопасности выслушивались, но никогда не воспринимались серьезно. После политических потрясений на Украине в 2014 году Россия пришла к выводу, что возможности дипломатии исчерпаны, и перешла к действиям — сначала в Крыму, а затем, восемь лет спустя, в четырех восточных и южных регионах Украины.

Изначальные цели Москвы не были достигнуты быстро. По мере затягивания конфликта Россия пересматривала то, что она сочла бы приемлемым исходом. Её публично заявленные условия сузились до трех пунктов: признание территорий, на которые Россия теперь претендует согласно своей конституции; юридические гарантии защиты русскоязычного населения; и официальное обязательство Украины соблюдать нейтралитет.

Запад тем временем переформулировал собственную цель. Дискуссия о будущей архитектуре европейской безопасности — которая так толком и не состоялась — была подменена оперативной задачей: истощением. Конкретный смысл этого термина варьируется в зависимости от столицы: одни говорят об ослаблении военного потенциала России, другие — о сдерживании реваншизма, третьи — о сигнале для потенциальных агрессоров в других частях света. На практике конфликт превратился в инструмент затяжного давления на Москву.

Формула «поддерживать Украину столько, сколько потребуется» удобна тем, что позволяет отложить сложный вопрос: какой порядок безопасности должен в конечном итоге установиться в Европе и какое место в нем занимает Россия? Географически боевые действия локализованы на украинской земле; формально воюют сами украинцы. Это устраивает Запад: самые тяжелые человеческие и экономические издержки ложатся на Украину и Россию, в то время как последствия для западных экономик, хоть и ощутимы, оцениваются как вполне терпимые. Однако у этой схемы есть стратегический изъян, который редко выносится на публичное обсуждение.

Вывод, который Москва делает из всего этого, прямолинеен: в нынешних условиях первоначальная цель России — новый европейский порядок безопасности, в котором Россия является полноценным участником, а не объектом управления, — недостижима. Отдельные сражения можно выиграть или проиграть, но войну на истощение саму по себе выиграть нельзя. Она лишь консервирует проблему, вместо того чтобы решать её.

Текущий формат не может продолжаться бесконечно. Ситуация, при которой экономически и технологически превосходящая коалиция обеспечивает армию противника, ограничивая собственное прямое участие, рано или поздно уступит место чему-то другому: либо иной, более прямой форме конфронтации, либо политическому урегулированию. Вопрос не в том, произойдет ли этот переход, а в том, когда именно и на каких условиях.

Ядерное оружие делает этот вопрос экзистенциальным. Сдерживание работает не просто потому, что оружие существует, а потому, что существуют рациональные центры принятия решений, каналы связи открыты и обе стороны понимают, где пролегают границы допустимого. Когда доверие рушится, а эмоции вытесняют расчет, ядерное оружие перестает быть инструментом сдерживания последнего порядка и превращается в фоновую радиацию постоянного риска. Любая стратегия, рассматривающая ядерную эскалацию как управляемое продолжение конвенционального давления, опирается на ложное допущение: будто сложную систему можно подтолкнуть к самому краю и остановить ровно там, где это политически удобно. Реальные системы так не работают.

Само существование суверенитета и взаимное признание необходимости компромисса еще не гарантируют, что соглашение будет достигнуто. Не менее важно и то, в каком направлении этот суверенитет применяется. Будет ли он поддерживать общую систему или разрушит её — определяется прежде всего внутренней политикой государства. Именно поэтому вопрос о внутренней траектории развития России невозможно решить извне.

То, как Россия ведет свой собственный политический процесс и на какие цели она направляет свой суверенитет, — это вопрос, который может быть решен только внутри самой России, без оглядки на внешние предпочтения. Любая попытка управлять этим процессом извне не просто обречена на провал, но и контрпродуктивна: она разрушает то самое условие — суверенитет, — без которого устойчивый мир невозможен в принципе. Это необходимо принять — не из чувства симпатии к России, а из понимания того, что альтернативы этому признанию просто не существует.

У меня есть основания полагать, что это осознание придет, и эти основания можно понять, лишь объяснив, почему оно не пришло раньше.

Те, кто строил новую Россию — предприниматели, ученые, деятели искусства, спортсмены, профессионалы, создававшие её экономику, её смыслы и её репутацию в мире, — в большинстве своем считали себя интернационалистами. В этом не было ни слабости, ни наивности. Это был очевидный выбор в мире, где глобальная интеграция казалась необратимой. Наука развивалась по международным стандартам, технологии закупались у лучших поставщиков, права и обязанности регулировались западным правом в западных судах, дети учились в лучших университетах мира, а капитал размещался там, где он был защищен. Этот выбор означал — осознанно или нет — передачу значительной части суверенитета внешним системам. Не потому, что таково было слепое желание. А потому, что правила казались нейтральными, а доступ к ним — открытым для всех.

На протяжении многих лет российские власти предупреждали, что это ошибка. Сторонники глобальной интеграции видели в этих предупреждениях лишь пережиток советского мышления. Время доказало, что они ошибались, — и не потому, что глобализации не существовало, а потому, что она никогда не была нейтральной.

Санкции продемонстрировали это со всей очевидностью. Они были написаны конкретными людьми в интересах конкретных сторон, и они могут быть пересмотрены в отношении других лиц на основании чисто политического решения. Мой собственный опыт столкновения с западными санкциями имеет здесь значение не как личная обида, а как доказательство того, что вся инфраструктура глобализации политически обусловлена. Активы могут быть заморожены, а права, некогда считавшиеся незыблемыми, растворяются в тот самый момент, когда принимается политическое решение.

Системный эффект санкций оказался гораздо шире их первоначального замысла. Отключение от глобальных систем — финансовых, технологических, юридических, образовательных — поставило креативный класс России перед выбором, которого он никак не ожидал: либо полная эмиграция с разрывом всех связей, либо возвращение к вопросу, от которого он уклонялся три десятилетия: как построить свой собственный мир внутри России, по своим правилам и по своим стандартам.

Этот процесс не будет ни быстрым, ни легким. Но он неизбежен, поскольку глобального мира в прежнем понимании больше не существует. Те, кто умеет созидать, теперь выбирают не между Россией и глобальным пространством, а между Россией и фрагментированным миром, где каждый блок устанавливает свои правила. В этих условиях логика созидания направлена внутрь: строить то, что будет привлекательным — как для тех, кто уехал давным-давно, вместе с распадом Советского Союза, так и для тех, кто уехал недавно, да и для всего русскоязычного мира в целом.

Жесткие ограничения — военное давление, экономические санкции, информационная война — вынуждают быть эффективными. А эффективность возможна только тогда, когда все социальные слои работают сообща. В каждом из них достаточно мыслящих людей, способных осознать, что минимальный общий интерес — сохранение суверенитета — у них совпадает. Со всем остальным они смогут разобраться между собой.

Суверенитет — это вопрос не только для государства. Это важнейший вопрос для всех, кто живет и работает внутри страны: для граждан, бизнеса, институтов.

Для граждан величие страны измеряется не громкостью ее лозунгов, а тем, насколько она защищает интересы своих людей. Люди голосуют ногами и своими жизненными стратегиями. Если страна лишена суверенитета, она рано или поздно теряет тех, кто способен быть её ресурсом, а не бременем.

Бизнесу, ведущему международную деятельность, суверенитет необходим ничуть не меньше. Можно выстраивать сложные структуры владения и составлять контракты в самых продвинутых юрисдикциях. Однако в конечном счете наилучшую защиту договоров и инвестиций обеспечивает стоящее за ними сильное государство. Компании, не являющиеся ни американскими, ни китайскими, сталкиваются с неривлекательным выбором: снабжать крупных игроков ресурсами и рынками сбыта в обмен на защиту либо смириться с ролью локального игрока, находящегося под постоянной угрозой со стороны внешних решений. Суверенная альтернатива — согласование своей стратегии с государством, которое рассматривает крупный бизнес как часть своего стратегического потенциала, — является единственной, которая не требует отказа от собственного будущего. В XXI веке суверенитет государства имеет прямое экономическое измерение: это способность создавать добавленную стоимость внутри собственной юрисдикции и направлять её на укрепление своего собственного, а не чужого суверенитета.

Российское бизнес-сообщество состоит из людей, способных не просто выживать в заданных правилах, но и менять саму среду: проектировать и создавать новые рынки, отрасли и системы управления. В последние десятилетия их отбор шел не по идеологическому признаку, а через конкуренцию, кризисы и реструктуризации — это был отбор тех, кто умеет просчитывать последствия, слышать чужие интересы и находить работающие компромиссы. Их роль в дискуссии о направлении российского суверенитета носит не политический, а созидательный характер; это вопрос не о том, кто управляет, а о том, что строится.

Крупный российский бизнес, инвестирующий в суверенную Россию, со временем станет её неотъемлемой частью. То же самое произойдет и с другими важными институтами. Как следствие, изменится и сама Россия. Если мы будем стремиться к суверенитету, который созидает единство между гражданами и институтами, я надеюсь, что со временем мы исправим все внутренние дисбалансы, за которые мы тоже несем ответственность — уже тем фактом, что когда-то были рады остаться в стороне.

Притягательность предсказуемости

Суверенная Россия не будет удобной для каждой страны. Однако в долгосрочной перспективе она окажется более выгодной, чем любые альтернативы. Выбор для внешних игроков лежит не между дружественной и враждебной Россией. Это выбор между Россией, чьё поведение предсказуемо, и Россией, чья траектория развития неизвестна. В мире, который формируется прямо сейчас, предсказуемость гораздо важнее, чем симпатия.

Внутренняя дискуссия о том, какой должна быть Россия, неизбежна. Но этот разговор должен состояться после завершения военного конфликта и исключительно внутри самой страны.

Выбор, стоящий перед миром, — это не выбор между любовью к России и ненавистью к ней, между наказанием и прощением, между моральной чистотой и политическим цинизмом. Это выбор между двумя вариантами будущего: тем, в котором ведущие державы снова научатся уважать суверенитет друг друга, и тем, в котором каждая из них пытается низвести остальных до положения объектов управления. Второй путь уже привел нас туда, где мы сейчас находимся.

Самое главное сегодня — сделать шаг назад от бездны. Только тогда мы сможем задаться вопросом, как мы у неё оказались и как обустроить этот мир иначе. Это — работа дляследующего поколения. Наша же роль заключается в том, чтобы гарантировать, что у них будет с чем работать.

Андрей Мельниченко — крупный российский промышленник, находящийся под западными санкциями.

Sivi Aberg 1973

Andrey Matuzov — Thu, 9 Jul 2026 19:32:29 +0000

Sivi Aberg, Hollywood’s reigning Deb Star is featured in a Batman episode with Cesar Romero for ABC-TV. She won the Miss Deb Star title earlier this year against tremendous competition. In answer to my inquiry as to what tipped the scales in her favor, she said. “I think judges are influenced by personality more than anything else. You can look beautiful, but it doesn’t come across without other elements. Next to personality Sivi feels that posture, the ability to move with grace and poise, is of tremendous importance.

“In Sweden we stress sports, and in the schools we have class gymnastic and group Sivi recommends that every girl check her posture. “‘There are so many faulty ways of walking, moving from side to side, shifting your weight from the knees and putting your heels down first when you take steps. Any of these will destroy your rhythm. With a coordinated walk you swing your legs freely from the hips, transferring your weight from the back foot to the front. Test this by placing a book on top of your head as you walk. If it falls off, you know your rhythm needs working. It tikes patience to correct a faulty walk, but it is worth the effort.

“I think with it realizing it,” Sivi said, “men instinctively are attracted to a woman who moves rhythmically.” When you are in the house, Sivi suggests you practice walking in bare feet. “Women who be me dependent on high heels shorten a tendon in the back of the heel. They find it painful to put their feet flat, and eventually this interferes with their grace of movement. “For another useful technique, I also suggest that you try walking backward. “It is less likely that you will make mistakes when you reverse your bearing. Walking is a great exercise, and you’ll do more of it when your feet are in good condition.” was Sivi’s final suggestion.

Абрамович и Березовский про Нетаньяху

Strangelove Associates — Sat, 6 Jun 2026 15:36:58 +0000

Первая мировая

Strangelove Associates — Fri, 5 Jun 2026 18:27:25 +0000

Первая мировая - это вот взяли в 1914-м году этих славных и милых людей образца XVIII века - и бросили их на пулемёты. которые и косили их сотнями тысяч.

Первая мировая - это был реальный п***ц. Про нее несколько книг прочел - и в общем да, тогда человечество сломалось, и до сих пор не восстановилось, если по чесноку.

Ценности Джимми Картера

Strangelove Associates — Fri, 5 Jun 2026 18:23:46 +0000

В воскресенье утром, всего через пять дней после своего 95-летия, Джимми Картер упал дома, готовясь к церкви. Он сильно ударился головой и оказался в больнице. Врачи наложили 14 швов на левый глаз. Его лицо прикрывал сын, а бровь покрыла повязка.
Команда осторожно спросила, не стоит ли переносить запланированное мероприятие в Нэшвилле.
Ответ Джимми Картера был кратким:
"Моим приоритетом было поехать в Нэшвилл, чтобы строить дома. "
В тот же вечер он вышел на сцену аудиториума Раймана в кепке Atlanta Braves, завязанном и битым лицом. Сотни добровольцев встретили его стоя. А на следующее утро он был на стройке.
В 95 лет.
С молотком в руке.
Это была не демонстрация. Это был настоящий Джимми Картер.
Джеймс Эрл Картер-младший родился 1 октября 1924 года в Плейнс Тауншипе, Джорджия. Его отец был фермером, а мать медсестрой. В 68 лет она присоединилась к Корпусу мира, потому что верила, что может принести пользу людям.
Вот где Джимми усвоил главный жизненный урок:
сервис - это не то, о чем говорят. Вот что они делают.
Служил в военно-морском флоте США, был сенатором штата Джорджия, губернатором Джорджии, с 1977 по 1981 год был 39-м президентом Соединенных Штатов Америки.
А потом покинул Белый дом.
И продолжал служить.
В 1984 году, через три года после окончания президентского срока, Картер взял молот и присоединился к Habitat for Humanity Может тогда он думал, что это будет разовая запись.
Но это стало делом его жизни.
Вместе со своей женой Розалинной он помогал строить и ремонтировать дома для людей, которые в этом нуждались. Год за годом. Страна за страной. Крыша к крыше.
В 2015 году, когда Джимми было 90 лет, врачи обнаружили у него агрессивную форму рака, которая уже распространилась на мозг.
Он пришел к журналистам с улыбкой и сказал, что прожил чудесную жизнь и готов принять любой результат.
И случилось чудо.
Лечение сработало.
В конце того же года обследования больше не показали признаков рака.
И он снова вернулся к строительству домов.
В 2019 году Картер сломал бедро. Я выздоровел. Снова на работу.
А потом было то воскресное утро, когда после падения и 14 швов он все равно пошел на свою миссию.
За десятилетия работы Джимми и Розалин Картер вместе со 100 000 добровольцами помогли построить, отремонтировать или восстановить более 4400 домов по всему миру.
Тысячи семей получили не просто крышу над головой.
У них есть дом.
Потому что человек, который занял высшую должность в своей стране, никогда не переставал приходить туда, где нужна помощь.
29 декабря 2024 года Джимми Картер скончался в своем доме в Плейнс, штат Джорджия в окружении семьи.
Ему было 100 лет.
Он стал самым долго действующим президентом в истории США.
Он не был идеальным. Идеальных людей не существует.
Но спустя более сорока лет после своего президентства он продолжал делать то, что считал правильным: подбирать молотки и помогать нуждающимся в доме.
Когда он был внизу, он был наверху.
Когда болеешь - обратно на работу.
Когда тело попросило остановиться, оно напомнило себе, что где-то есть люди, которые ждут помощи.
Некоторые люди говорят о своих ценностях.
Джимми Картер делал это...