id.page

Best Tanzania Safari: Experience the Wild Heart of Africa

rickshawtravels — Mon, 5 Oct 2026 10:30:07 +0000

A Best Tanzania Safari offers an unforgettable opportunity to discover some of Africa’s most spectacular wildlife, landscapes, and cultural experiences. Tanzania is home to world-famous national parks, the Great Migration, diverse wildlife, and breathtaking scenery. With Rickshaw Travel Group, travelers can experience Tanzania through thoughtfully planned safari journeys designed to combine adventure, nature, and authentic local experiences.

Why Choose Tanzania for a Safari?

Tanzania is one of Africa’s premier safari destinations because of its remarkable concentration of wildlife and variety of ecosystems. From vast grasslands and volcanic landscapes to woodlands and lakes, every region offers something different. Visitors can encounter the Big Five—lion, leopard, elephant, buffalo, and rhinoceros—along with giraffes, zebras, cheetahs, hippos, wildebeest, and hundreds of bird species.

A Tanzania safari can also be tailored to different travel styles, whether you prefer a classic wildlife adventure, a private safari, a family holiday, or a combination of safari and beach relaxation.

Serengeti National Park and the Great Migration

No discussion of the Best Tanzania Safari is complete without mentioning the Serengeti. Known for its enormous open plains, the park provides exceptional opportunities for wildlife viewing throughout the year.

The Serengeti is particularly famous for the Great Migration, when millions of wildebeest, accompanied by zebras and other grazing animals, move across the ecosystem in search of fresh grass and water. Predators such as lions, cheetahs, and crocodiles add another dramatic dimension to this incredible natural spectacle.

Discover Ngorongoro Crater

The Ngorongoro Crater is another highlight of a Tanzania safari. This extraordinary volcanic caldera supports a rich concentration of wildlife within a relatively compact area. Visitors may spot elephants, lions, buffalo, zebras, hippos, and other species while enjoying spectacular views of the crater landscape.

Combining the Serengeti with Ngorongoro can create a diverse safari itinerary filled with memorable wildlife encounters.

Tarangire and Lake Manyara

Beyond the Serengeti and Ngorongoro, Tanzania offers several other fascinating destinations. Tarangire National Park is known for its large elephant populations, ancient baobab trees, and seasonal wildlife gatherings. Lake Manyara National Park offers a contrasting landscape featuring woodland, wetlands, and abundant birdlife.

Including these parks can make your safari more varied while allowing you to explore different habitats and wildlife environments.

Plan Your Tanzania Safari with Rickshaw Travel Group

Choosing the right itinerary is essential for making the most of your African adventure. Rickshaw Travel Group can help travelers explore Tanzania through carefully organized journeys that balance wildlife, culture, scenery, and relaxation. Depending on your interests, a safari can also be combined with a Zanzibar beach escape for a memorable African holiday.

Frequently Asked Questions

What is the best time for a Tanzania safari?

The dry season is generally considered excellent for wildlife viewing because animals tend to gather around available water sources. However, different seasons offer different experiences, including opportunities to witness parts of the Great Migration.

Which animals can I see on a Tanzania safari?

You may encounter lions, elephants, leopards, buffalo, rhinos, giraffes, zebras, wildebeest, cheetahs, hippos, and many bird species.

How long should a Tanzania safari be?

A safari of around 5–10 days can provide a good introduction to several major destinations, although longer itineraries allow for a more relaxed and comprehensive experience.

Can I combine a Tanzania safari with a beach holiday?

Yes. Many travelers combine their safari with time on Zanzibar, creating a holiday that combines wildlife adventure with tropical beaches and relaxation.

GPT, Claude or Gemini? Choosing the Right AI Model for Building Apps

promptxl — Sat, 3 Oct 2026 04:49:02 +0000

Building an app with AI can make development faster, but choosing the right AI model can be confusing. GPT, Claude, and Gemini are among the leading AI model families used for coding, reasoning, content generation, and app development. The right choice depends on your project requirements, context length, token usage, budget, integrations, and the type of application you want to build. With platforms such as Promptxl, developers and businesses can explore AI-powered app creation without needing to manage every technical detail manually.

Which AI Model Is Best for Building Apps?

There is no single AI model that is best for every application. GPT models are widely used for coding, reasoning, structured outputs, and integrating AI capabilities into applications. Claude models are often considered for long-form reasoning, coding workflows, and working with large amounts of context. Gemini models can be useful for applications requiring multimodal capabilities and integration within Google's AI ecosystem.

Instead of selecting a model based only on popularity, consider what your application actually needs.

GPT vs Claude vs Gemini

GPT can be suitable for applications involving conversational assistants, code generation, automation, structured responses, and complex reasoning.

Claude can be useful when your application requires extensive context handling, detailed analysis, document processing, or coding assistance.

Gemini can be attractive for multimodal applications involving text, images, and other content types, particularly when Google ecosystem integrations are important.

Model capabilities and pricing change frequently, so developers should check current provider documentation before making a production decision.

Understanding Tokens and AI Costs

Tokens are units used by AI models to process input and generate output. Your costs can therefore depend on how much information you send to the model and how much content it produces.

For example, an application that sends lengthy documents with every request may consume substantially more tokens than a simple chatbot handling short questions. When comparing GPT, Claude, and Gemini, look at input-token pricing, output-token pricing, context limits, and expected usage volume.

Optimizing prompts and avoiding unnecessary context can help control operating costs.

How to Pick the Right AI Model

Start by defining your app's primary purpose. If coding and structured responses are important, test models using realistic development tasks. For document-heavy applications, compare how effectively each model handles long context. For applications involving images or multiple content formats, evaluate multimodal capabilities.

Build Smarter Apps with Promptxl

Promptxl helps make AI-powered app creation more accessible by simplifying the process of turning ideas and instructions into functional applications. Whether you're experimenting with an AI tool, building a business application, or creating an automation workflow, selecting the appropriate model can help balance performance and cost.

FAQs

1. Which AI model is best for building apps?

There is no single best model for everyone. Models from OpenAI (GPT), Anthropic (Claude) and Google (Gemini) are all strong at writing code, and each new version keeps improving. The best choice depends on your budget, the size of your app and which results you like most. A bring-your-own-key builder like PromptXL lets you use the provider you prefer.

2. Is Claude or GPT better for coding apps?

Both are very good, and which one feels better often depends on the task and on personal taste. Many developers like Claude for longer coding work, while others prefer GPT for speed or specific features. The easiest way to decide is to try the same small task on both and compare the results yourself.

3. Can I switch AI models in the middle of a project?

With a bring-your-own-key builder, you are not tied to one model. If one model struggles with a task, you can try another. This is useful when a problem keeps coming back, because a different model may see it differently.

4. Which AI model is cheapest for building apps?

Each provider offers smaller, cheaper models and bigger, more powerful ones. Smaller models cost much less and work well for simple changes. Bigger models cost more but handle complex features better. Check each provider's pricing page, since prices change often. A good habit is to use cheaper models for small edits and stronger ones for hard problems.

5. What is the difference between an AI chatbot and an AI app builder?

A chatbot like ChatGPT or Claude gives you code in a chat, and you have to copy it, set it up and run it yourself. An AI app builder does those steps for you, so you can see your app working and keep improving it in one place. PromptXL gives you that app building experience while you use your own AI model.

6. What are tokens and why do they matter for cost?

Tokens are small pieces of text, roughly a few letters each. AI providers charge based on how many tokens go in (your instructions and your app's code) and come out (the AI's reply). Bigger apps and longer conversations use more tokens. Clear, focused prompts help you use fewer tokens and spend less.

7. What is a context window and why does it matter?

A context window is how much text an AI model can look at in one go. A bigger window means the AI can keep more of your app's code in mind at once, which helps with larger projects. If your app grows very big, working on one part at a time helps the AI stay accurate.

8. Why does the same prompt give different results on different models?

Each model is trained differently, so each has its own strengths and style. One may write neater designs, another may be better at logic or fixing bugs. Even the same model can give slightly different answers each time. That is why it helps to test a few models on your kind of app.

9. Do newer AI models always build better apps?

Usually newer models are stronger, but they can also cost more. For simple apps, an older or smaller model may be more than enough. Pick the newest, strongest model for tricky features, and a lighter model for everyday edits. With your own API key, you decide the balance between quality and cost.

10. How do I test which model works best for my app?

Pick one small, real task from your app, like "build a signup form with email checking". Give the same prompt to two or three models and compare the result, the number of fixes needed, and the cost in your provider dashboard. Within an hour, you will know which model suits you best.

Use the AI model you trust. Connect your own key on PromptXL and start building for free.

Внешняя политика СССР с широко закрытыми глазами Португальское расследование и ближневосточная параллель Andy Gopnik

Andy Gopnik — Fri, 2 Oct 2026 12:58:30 +0000

Документальное расследование о португальской революции, советском влиянии и ближневосточной дипломатии. Основные события 1973–1991 годов прослежены через решения участников, дипломатические документы и личные свидетельства. Отдельные главы посвящены Калугину и формированию круга экономических реформаторов. Номера в квадратных скобках отсылают к источникам в конце книги.

1 Поручение отступить

В сентябре 1975 года из Москвы в Лиссабон отправился человек, которому поручили убедить революционера остановиться. Советский Союз поддерживал коммунистические партии, говорил о победах социализма, торжественно принимал зарубежные делегации. Теперь его представитель должен был объяснить руководителю одной из таких партий, что наступление следует ограничить. В дневнике Анатолия Черняева сохранилась запись о специальной миссии Вадима Загладина и директивах ЦК. Адресатом был Алвару Куньял, генеральный секретарь Португальской коммунистической партии. Рекомендация включала возможность отступления ради перегруппировки сил. [1]

Когда я прочитал мемуары Вячеслава Матузова, меня заинтересовало, как человек, всю жизнь занимавшийся арабским миром, объясняет расхождения внутри советской внешней политики. За привычными названиями учреждений в его рассказе стояли разные способы видеть мир. Страна, с которой работал специалист, была для него совокупностью личных отношений, языков, конфликтов и обещаний. Для руководства та же страна могла стать одним из пунктов гораздо более широких переговоров. Португальская история позволяла рассмотреть это противоречие на другом направлении, где сохранились свидетельства сразу нескольких сторон. [2]

Я начал с вопроса о посланнике. Кто поручил ему поездку? Что он должен был изменить? И какое событие последовало за вмешательством? В этих вопросах заключалась разница между удобной легендой о единственном виновнике и расследованием решения, последствия которого пережили его участников.

Загладин представлял Международный отдел ЦК КПСС. Название учреждения многое объясняет. Наряду с дипломатическими отношениями между государствами существовали отношения между партиями. Один канал шёл через посольства и министерства, другой через партийных руководителей и их сотрудников. Они могли укреплять друг друга, конкурировать за влияние или сообщать иностранному партнёру разные вещи. Смысл обещания зависел от того, кто его давал и какие возможности стояли за его словами.

Фигура посредника особенно удобна для последующего обвинения. Он видим: приехал, встретился, передал поручение. Те, кто согласовывал позицию, оставались за пределами комнаты. Однако в данном случае дневник прямо связывает миссию с директивами ЦК. Это переносит центр тяжести с личного поступка Загладина на политический выбор руководства. Его личные убеждения имеют значение, но объяснять ими весь результат означало бы освободить от ответственности тех, от чьего имени он действовал.

Уже первая запись оставляла неприятное для любого простого сюжета обстоятельство. Черняев считал расчёт коммунистов на приход к власти через военных провалившимся. Значит, совет об отступлении мог одновременно служить спасению партии и ограничению революции. У этих целей могли быть одни и те же немедленные действия, но разные исторические последствия. Необходимо было восстановить момент, когда ещё оставался выбор, и понять, кому казалось, что выбор уже исчез. [1]

Обвинение в предательстве обычно предполагает нарушенное обязательство. В политике обязательство далеко не всегда имеет форму договора. Оно возникает из многолетней поддержки, совместной борьбы, публичного признания, языка солидарности. Люди рискуют, исходя из того, что считают обещанным. Позднее выясняется, что покровитель понимал свои слова значительно уже. Тот, кто ожидал помощи, переживает это как отказ от него. Тот, кто помощь ограничил, называет решение ответственностью за более широкий мир.

История Португалии позволяет проследить такую ситуацию почти по шагам. В ней есть армия, уставшая от колониальной войны, партии с разным опытом сопротивления, западные правительства, советские руководители, банки, профсоюзы и военные базы. Ни одна из этих сил не была всесильна. Именно поэтому личные решения имели значение. Когда исход заранее обеспечен, посредники лишь оформляют результат. Когда исход открыт, неверная оценка, своевременная поддержка или отказ от неё меняют расчёты всех участников.

Расследование вывело меня к трём вопросам. Что именно потеряла Москва в Португалии? Что приобрели её соперники? И почему геополитическое поражение одной стороны не обязательно было поражением общества, на территории которого происходила борьба? Ответы требовали отделить судьбу страны от судьбы конкретной партии, а партийную победу от способности великой державы определять решения союзника.

Португалия оказалась связана с Ближним Востоком гораздо теснее, чем подсказывала карта. Через её территорию проходило военное снабжение Израиля. Её революцию обсуждали в тех же кабинетах, где решали вопрос о советском участии в арабо-израильском урегулировании. А распад португальской империи создал африканское поле борьбы, на котором Москва в тот же самый год действовала совершенно иначе. Из этого сочетания выросла история о пределах советского влияния и о людях, которые эти пределы определяли.

2 Империя истощает собственную армию

Португальская революция началась внутри вооружённых сил государства, десятилетиями сохранявшего авторитарный порядок. Режим Estado Novo связывал собственную устойчивость с сохранением заморской империи. Войны в Африке требовали людей, денег и времени. Армия несла на себе обязанность удерживать политическую конструкцию, которую руководство представляло естественной и постоянной. У офицеров появлялась возможность сравнить официальное объяснение войны с тем, что они видели на службе. [3]

Это сравнение разрушительно для любой системы, которая запрещает обсуждать свои основные предпосылки. Военные могут спорить о снабжении, тактике и кадровых назначениях, не затрагивая целей государства. Но затянувшаяся война постепенно возвращает их к вопросу, ради чего требуется новая операция. Если ответ повторяет вчерашние формулы, а победа не приближается, профессиональная критика превращается в политическую.

Антониу де Спинола, генерал с опытом службы в Африке, публично обозначил необходимость политического выхода из колониального тупика. Для противников режима его позиция была важна ещё и потому, что исходила изнутри военной иерархии. Однако признание бесперспективности прежнего курса не означало согласия всех его критиков о будущем. Одни стремились изменить форму связи с заморскими территориями, другие принимали необходимость их независимости. Одни хотели ограниченной перестройки государства, другие видели возможность общественного переворота. [4]

Военный союз против действующего руководства обычно шире союза за конкретное будущее. До победы его участникам помогает неопределённость. Каждый может предполагать, что после устранения препятствия страна пойдёт по близкому ему пути. После победы эта неопределённость становится источником борьбы. Согласие свергнуть правительство не содержит готового ответа на вопросы собственности, колоний, партий и внешних союзов.

25 апреля 1974 года Движение вооружённых сил положило конец режиму. Началось освобождение политического пространства, которое прежняя власть удерживала под контролем. За армейским выступлением последовала общественная мобилизация. Появились организации и требования, которые офицеры могли поддерживать, но не могли полностью направлять. Политические заключённые, возвращавшиеся эмигранты, рабочие коллективы и жители колоний входили в новую эпоху с разными ожиданиями. [3]

Поэтому формула о стране, готовой стать социалистической, нуждается в точном содержании. Готовность к переменам была очевидной; единый утверждённый проект этих перемен отсутствовал. Слово «социализм» объединяло людей, которые по-разному понимали его учреждения и международные связи. Оно могло означать национализацию крупной собственности, рабочее участие, независимость от прежней олигархии, парламентскую социальную демократию или революционную власть. Общий словарь позволял создавать коалиции раньше, чем выяснялись расхождения.

Соединённые Штаты первоначально оценивали переворот через вопрос об устойчивости союзника и судьбе африканских территорий. В докладе Киссинджера президенту Никсону сразу после апрельских событий причиной кризиса названы африканская политика Лиссабона и вызванные ею разногласия в армии. Внимание к колониям было закономерным: политическое изменение в небольшой европейской стране затрагивало огромные пространства, где действовали освободительные движения и интересы других держав. [5]

Здесь появляется первая причинная связь, важная для всей книги. Имперское перенапряжение меняет метрополию через людей, которым поручено обеспечивать её силу. Офицер возвращается с войны носителем опыта, не совпадающего с языком официальной политики. Чтобы оценить его действия, недостаточно назвать его левым или правым. Нужно понять, какую практическую задачу он считает больше неразрешимой и какое политическое изменение предлагает вместо бесконечного продолжения войны.

Советские специалисты, работавшие с национально-освободительными движениями, могли видеть в происходящем подтверждение исторической закономерности. Западные руководители видели угрозу безопасности. Для португальского общества речь шла о возможности перестать жить внутри системы, для которой сохранение империи оправдывало внутреннюю несвободу. Один и тот же день включался в три разных рассказа. Позднейшие конфликты во многом возникли из попыток каждого участника сделать свой рассказ обязательным для остальных.

3 Куньял и Соареш приходят разными дорогами

Алвару Куньял и Мариу Соареш представляли две линии португальской левой политики. Обоих сформировало сопротивление авторитарному режиму. Но их политические ресурсы и международные связи отличались. Коммунистическая партия обладала опытом подпольной организации и прочными отношениями с советским миром. Социалисты строили связи с западноевропейскими партиями и фондами. После революции эти различия превратились в конкурирующие способы организации влияния.

История социалистов показывает, как создаются сети, которые позднее выглядят возникшими мгновенно. 19 апреля 1973 года португальская Социалистическая партия была учреждена в западногерманском Бад-Мюнстерайфеле при поддержке Фонда Фридриха Эберта. Её предшественница, Португальское социалистическое действие, уже поддерживала контакты с германскими социал-демократами. Фонд помогал культурным и исследовательским инициативам, прессе и обучению. На решающем заседании за преобразование движения в партию проголосовали двадцать делегатов, против семь. [4]

В этой истории важна сотрудница фонда Эльке Эстерс, занимавшаяся проектами, связанными с Пиренейским полуостровом. Взаимодействие строилось через конкретных организаторов, переписку и подготовку встреч. Соареш не получил сразу безусловного признания всех влиятельных западных политиков. Поддержка складывалась постепенно, а отношения фонда с португальцами развивались быстрее, чем готовность партийного руководства ФРГ придать им высокий статус. [4]

Политическое влияние редко начинается с крупного государственного решения. Чаще оно накапливается в инфраструктуре: кто предоставляет помещение, оплачивает поездку, знакомит с редактором, помогает подготовить программу, принимает человека всерьёз до того, как он получает должность. После перемены режима эта инфраструктура становится преимуществом. На месте вчерашней оппозиции возникает потенциальное правительство, а старые связи позволяют немедленно открыть ему двери.

Считать такие отношения доказательством чужого управления было бы слишком просто. Поддержка расширяет возможности политика, но не уничтожает его собственную волю. Соарешу были нужны международные союзники для португальского проекта. Его союзникам был нужен португальский партнёр для европейского порядка. Их интересы пересекались достаточно широко, чтобы сотрудничество стало устойчивым. При этом ни одна сторона не была обязана разделять каждую цель другой.

Для Куньяла международная солидарность имела другую историю и другую символическую силу. Советский Союз представлял государство, которое признавало его борьбу задолго до легализации партии. Возникала естественная надежда, что в решающий момент накопленная верность будет иметь практическую цену. Однако длительность отношений сама по себе не определяла объём поддержки. Москва должна была решить, насколько португальская победа важна в сравнении с другими интересами.

В марте 1975 года Вилли Брандт обсуждал с Фордом и Киссинджером помощь португальским социалистам. Он сообщал о поддержке со стороны европейцев и предлагал развивать контакты с военными. Брандт рассчитывал на превосходство социалистов над коммунистами на свободных выборах. Американские собеседники смотрели на ту же ситуацию через риски для НАТО и возможность коммунистического усиления. [6]

Взаимодействие здесь складывалось между политиками разных убеждений. Социал-демократ Брандт и консервативная американская администрация могли поддерживать одну сторону португальской борьбы, не становясь единой идеологической командой. Именно такое сотрудничество особенно результативно: каждый участник работает со своей аудиторией и открывает партнёру те двери, к которым другой не имеет доступа.

У Москвы существовало собственное преимущество в отношениях с коммунистами. Но преимущество превращается в результат лишь при условии правильного понимания страны. Подпольная дисциплина не даёт автоматического большинства на выборах. Международный престиж лидера не заменяет коалицию внутри общества. Советский авторитет может усиливать партию среди одних избирателей и вызывать опасения у других. Для внешнего покровителя здесь начинается самая трудная работа: поддерживать партнёра, не делая его заложником собственной репутации.

Португальская борьба поэтому была одновременно спором о будущем и соревнованием политических инфраструктур. Одна сеть была сильна опытом сопротивления и идеологической верностью. Другая открывала путь к западноевропейским учреждениям, финансированию и признанию. Их столкновение нельзя понять только через речи лидеров. Нужно видеть, какие возможности становились доступными за каждой речью и каких обязательств ожидали от того, кто этими возможностями воспользуется.

4 Киссинджер выбирает посла

18 октября 1974 года в Белом доме обсуждали Португалию. Президентом США уже был Джеральд Форд. Генри Киссинджер, совмещавший тогда руководство Государственным департаментом с работой советника президента по национальной безопасности, предложил историческую аналогию: складывается положение, напоминающее судьбу Керенского. В его представлении организованные коммунисты могли воспользоваться слабостью умеренных. Соареш казался ему недостаточно сильным, а португальская армия отличалась от привычного правого военного союзника. В том же разговоре Киссинджер предложил направить в Лиссабон Фрэнка Карлуччи. Форд согласился. [7]

Так дипломатическое назначение стало частью борьбы за исход революции. Послу предстояло выяснить, какие силы ещё способны изменить направление событий, и добиваться поддержки для них. В последующих документах Карлуччи появляется человеком, который отстаивает перед собственным начальником более конкретное представление о стране. Он не разделял коммунистический проект. Но считал, что противопоставить ему следует жизнеспособную местную коалицию, а не любую силу, достаточно громко обещающую победу над коммунистами.

Исторические аналогии способны помогать руководителю и одновременно ослеплять его. Если Соареш заранее определён как Керенский, его поражение становится ожидаемым. Если революция заранее повторяет российскую, почти всякое колебание умеренных подтверждает прогноз. Посол, наблюдающий повседневную борьбу, вынужден спорить уже не только о фактах. Ему приходится оспаривать историю, в которую начальник эти факты поместил.

Для нашего расследования это важная симметрия. В советском аппарате информацию о Португалии могли пропускать через уверенность в силе братской партии. В американском руководстве её могли пропускать через страх повторения большевистской победы. Противоположные идеологические ожидания создавали сходную профессиональную опасность: страна превращалась в иллюстрацию заранее известного сценария.

Карлуччи работал в условиях, когда слишком тесное публичное объятие могло повредить поддерживаемому политику. Португальская революция была связана с освобождением от прежних зависимостей. Политик, выглядевший исполнителем внешнего приказа, рисковал потерять самостоятельную легитимность. Поэтому помощь должна была одновременно существовать и не заслонять внутреннюю основу движения. Это противоречие сопровождало практически каждое решение о поддержке.

На одном из совещаний летом 1975 года Карлуччи предупреждал об опасности правой реакции. Возвращение дискредитированных фигур или новая неудачная попытка переворота могли снова усилить левых, как уже произошло после марта. Киссинджер требовал инициативы и готовности рисковать. При этом он тоже оговаривал необходимость избежать повторения мартовского провала. Разногласие касалось того, какая степень риска поможет добиться цели, а какая уничтожит доступные возможности. [8]

Здесь дипломатия выходит из мира корректных формулировок. Между послом и руководителем возникает спор о людях: кто способен победить, кто только обещает, кого поддержка извне укрепит, а кого погубит. Ошибка может иметь противоположный задуманному результат. Ставка на слишком правого союзника способна убедить умеренных, что революция находится под угрозой возвращения старого порядка. Тогда они снова окажутся рядом с коммунистами.

Карлуччи видел возможность в офицерах, которые хотели остановить радикализацию, сохраняя достижения апреля. Такой партнёр был сложнее для идеологического описания, чем открытый противник левых. Он мог поддерживать национализацию, отвергать прежнюю диктатуру и одновременно противостоять коммунистическому доминированию. Для Вашингтона требовалась способность сотрудничать с человеком, чья внутренняя программа не совпадала с американскими предпочтениями.

В этом заключался один из практических секретов западной политики в португальском кризисе. Сдержать советское влияние можно было через силы, которые сами называли себя социалистическими. Победа над коммунистическим проектом не требовала немедленного восстановления дореволюционного социального порядка. Стратегическая цель допускала гибкость в выборе внутренних союзников. Успех зависел от умения различать социализм как язык общественного переустройства и ориентацию государства на СССР.

Киссинджер не всегда принимал это различие спокойно. Его интересовали последствия для других стран НАТО, где участие коммунистов в правительстве могло стать прецедентом. Карлуччи приходилось удерживать внимание на португальской конкретике. Их спор делает историю содержательнее рассказа о едином западном плане: план уточнялся в столкновении оценок, а дипломат на месте пытался изменить представления центра.

5 Выборы и революционная власть

Революция открыла политическое пространство, но не установила единственный источник полномочий. Военные свергли режим и считали себя гарантом преобразований. Партии готовились получить мандат избирателей. Рабочие организации ссылались на участие в общественной борьбе. Все эти основания могли быть убедительными для своих носителей. Конфликт начинался там, где они давали разные ответы на вопрос, кто вправе принять окончательное решение.

Весной 1975 года Соединённые Штаты рассматривали несколько возможных траекторий. В мартовском аналитическом документе допускалась прозападная внешняя политика при сильно социалистической внутренней программе. Другим вариантом был радикальный националистический военный режим, подобный некоторым государствам вне европейских блоков. Третьим была ориентация на советский лагерь. Аналитики не считали исход закрытым. [9]

Различие этих вариантов позволяет понять, почему борьба шла внутри левого пространства. Офицер мог желать социальной справедливости, экономической независимости и разрыва с колониальным прошлым, не желая подчинять страну коммунистической партии. Социалист мог поддерживать преобразование собственности и одновременно защищать право избирателей сменить правительство. Коммунист мог считать, что формальная процедура сама по себе не гарантирует сохранения революционных приобретений.

25 апреля 1975 года, в первую годовщину революции, состоялись выборы в Учредительное собрание. Социалисты получили 37,87 процента голосов и 116 мест. Коммунисты получили 12,46 процента и 30 мест. Народно-демократическая партия стала второй по числу депутатов. Высокая явка показывала, что общество воспользовалось открывшейся возможностью выразить политический выбор. [10]

Выборы не разрешили спор автоматически. Учредительное собрание должно было подготовить конституцию, а не просто заменить всю революционную систему власти. Военные сохраняли самостоятельное положение. Поэтому результат голосования стал новым ресурсом в уже существовавшем конфликте. Социалисты получили возможность утверждать, что их общественная опора шире, чем у коммунистов. Радикалы могли отвечать, что задачи революции не исчерпываются соотношением партийных голосов.

Для внешнего наблюдателя здесь скрывалась опасная ошибка. Наличие у партии сильных позиций в профсоюзах, прессе или военных структурах могло создавать впечатление контроля над обществом. Но каждый такой ресурс действует в собственных границах. Газета убеждает не всех читателей. Профсоюз представляет работников конкретной отрасли. Офицер командует подразделением, пока подчинённые признают его приказы. Складывать эти ресурсы в одну сумму и называть её большинством нельзя.

В обратную сторону ошибка столь же возможна. Электоральное преимущество не означает, что противник лишён способности блокировать решения или мобилизовать улицу. Государство в переходный период обладает неодинаковой прочностью в разных местах. В одном городе решающим оказывается местный военный командир, в другом профсоюз, в третьем церковная организация или муниципальная сеть. Общенациональный результат требует превращения разнородной поддержки в работающие институты.

Спор о революционной и избирательной легитимности сделал Португалию особенно чувствительной к внешней поддержке. Иностранное признание могло укрепить одну из внутренних версий законности. Экономическая помощь позволяла правительству доказать свою состоятельность. Обещание военной поддержки влияло на расчёты офицеров. Даже официальная встреча за рубежом становилась аргументом в домашней борьбе.

Но поддержка не могла снять основное противоречие. Если партия не обладала большинством, перед ней стоял выбор между расширением коалиции и опорой на иные центры власти. Первый путь требовал компромиссов, второй увеличивал риск столкновения. Компромисс мог восприниматься как отказ от цели. Столкновение могло уничтожить достижения, ради которых цель ставилась. Именно в этой точке политический лидер принимает решение, которое сторонники затем десятилетиями называют либо мудростью, либо изменой.

Португальский опыт полезен для анализа ближневосточных государств потому, что там тоже часто сталкивались разные основания власти: армия, партия, общественные движения, религиозный авторитет, выборы. Внешний партнёр, поддерживающий один центр, легко переоценивает его способность представлять целое. Он может выиграть доступ к руководителю и потерять понимание общества. Геополитическое поражение начинается задолго до разрыва отношений, когда такое несоответствие становится привычным.

6 Москва между партией и государством

В советской политике Португалия существовала сразу в нескольких измерениях. Для партийного аппарата это была страна, где действовала близкая коммунистическая организация. Для дипломатии это было государство, с которым после революции открывались новые отношения. Для руководства СССР это был участок европейского равновесия, связанный с отношениями с США и другими западными странами. Каждое измерение требовало своего языка и своей оценки риска.

Португальский посол в Москве Мариу Невеш фиксировал различия между советскими сигналами. Согласно опубликованному изложению его переписки, 1 апреля 1975 года Андрей Громыко заверял его в отсутствии намерения вмешиваться во внутренние дела Португалии. Министр выражал симпатию социалистическим преобразованиям, но отделял её от права решать за португальцев. В июне Алексей Шитиков, председатель Совета Союза Верховного Совета СССР, говорил португальским собеседникам о готовности к помощи гораздо более решительно. [11]

Иностранный дипломат вынужден был определить, какая из этих интонаций ближе к реальному решению. Государство может позволить себе несколько тонов, но его партнёр нуждается в одном ответе. Можно ли рассчитывать на помощь? В каком объёме? Кто уполномочен её обещать? Если каждый разговор оставляет разные впечатления, политика становится зависимой от интерпретации.

Советская система располагала множеством каналов общения. Их наличие расширяло информацию и позволяло поддерживать отношения с силами, не представленными в официальном правительстве. Одновременно оно создавало возможность аппаратной конкуренции. Сотрудник мог лучше знать конкретную партию, чем положение всей страны. Министерство могло точнее оценивать государственные отношения, но недооценивать общественный процесс. Руководителю предстояло соединить эти сведения, а не просто выбрать наиболее удобный доклад.

Проблема особенно остра, когда иностранный партнёр заинтересован представить собственные возможности в выгодном свете. Он может говорить правду о поддержке в отдельных структурах и при этом создавать ложное впечатление о готовности страны следовать за ним. Для специалиста дружеское доверие не отменяет обязанности проверять. Но критический доклад способен выглядеть недостатком солидарности. Аппарат начинает поощрять повторение уверенных оценок, потому что они лучше согласуются с желаемым будущим.

В дневниковом объяснении Черняева именно такое искажение сопровождало португальское направление. Его обвинение адресовано механизму передачи сведений: информация от партнёров поднималась наверх без достаточного самостоятельного анализа. Руководство получало удобную картину, затем сталкивалось с реальностью, и исправление курса приходилось осуществлять уже в условиях ухудшения положения. [1]

Неполная информация и сознательное ограничение поддержки могли действовать одновременно. Одно объясняет, почему неверно оценили возможности. Другое объясняет, почему после обнаружения ошибки не стали платить любую цену за их восстановление. Между этими решениями лежит важная граница ответственности. Не заметить изменение обстановки и решить не вмешиваться после его обнаружения представляют разные политические действия.

Общая заинтересованность в разрядке также не означала полной остановки соперничества. Государства продолжали бороться за влияние, но старались определять его допустимые формы. Для одной стороны поддержка дружественной партии выглядела законной солидарностью. Для другой она могла стать попыткой изменить стратегический баланс. Чем выше значение территории, тем быстрее местный конфликт переходил в разговор о взаимоотношениях великих держав.

Португалия была членом НАТО. Поэтому её возможный поворот имел значение, превышавшее размер экономики или численность населения. Смена внешней ориентации затрагивала принцип устойчивости западного союза. Москва могла видеть в этом возможность, но должна была учитывать реакцию противника. Политика начиналась с оценки того, что СССР действительно готов сделать в случае резкого обострения, а не с декларации о желательности социалистического исхода.

С точки зрения португальских коммунистов такая осторожность могла казаться несоразмерной открывшемуся шансу. С точки зрения советского руководителя шанс мог выглядеть недостаточно надёжным, чтобы ставить на него более широкие отношения. Это реальное расхождение интересов покровителя и партнёра. Одинаковые политические формулы долго скрывают его, но кризис вынуждает назвать цену, которую каждая сторона готова заплатить.

7 Жаркое лето и офицеры девяти

К лету 1975 года единство победителей апреля стало распадаться. В правительстве, вооружённых силах и общественных организациях накапливались конфликты, которые уже невозможно было прикрыть общими лозунгами. Вашку Гонсалвиш, глава нескольких временных правительств, связывался с радикальным направлением преобразований. Противники его курса искали опору среди офицеров, не желавших возвращения прежнего режима, но отвергавших дальнейшее движение к коммунистическому доминированию.

В августе заявила о себе «Группа девяти». Одним из её главных представителей был Эрнешту Мелу Антуниш. Эти военные отстаивали собственное понимание революции и социализма. Их появление разрушало простое деление на революционеров и сторонников старого порядка. Умеренность в вопросе политической власти могла сочетаться с далеко идущими социальными целями. Позднее именно это позволило создать более широкую коалицию против радикального крыла. [12]

Такое положение дел трудно воспринимать стороннему покровителю. Он предпочитает союзника с ясной идентичностью и надёжной дисциплиной. Но в революционной стране политический вес часто принадлежит людям, меняющим позицию в зависимости от поведения остальных. Их переходы могут выглядеть непоследовательностью, хотя иногда выражают устойчивое нежелание отдавать всё влияние одной группе.

12 августа Карлуччи сообщал Киссинджеру, что умеренные начинают собираться вместе. Он связывал надежду с Антунишем и поддержкой Соареша. По оценке посла, коммунисты переигрывали собственные возможности, вызывая раздражение даже среди части военных. Киссинджер хотел понять, к какому результату приведёт эта перегруппировка. Между общим улучшением положения и сменой власти лежала дистанция, которую дипломат должен был объяснить. [8]

Состав коалиции важнее её публичной численности. Чтобы отстранить главу правительства, недостаточно собрать недовольных. Нужно предложить приемлемую замену, убедить президента, обеспечить подчинение военных и снизить страх перед реваншем старых сил. Если хотя бы одна группа уверена, что после победы станет следующей жертвой, она может отказаться от союза в последний момент.

Именно поэтому фигура Мелу Антуниша приобретает значение, превышающее его должность. Он мог говорить с западными дипломатами и одновременно оставаться участником апрельского движения. Для радикалов это делало его опасным соперником: его трудно было убедительно представить простым наследником диктатуры. Для западных партнёров это делало его полезным, хотя и неудобным союзником. Он обладал собственной программой и не обязан был принимать наиболее жёсткую антикоммунистическую линию.

Президент Франсишку да Кошта Гомиш также находился между центрами силы. Его задача состояла в сохранении управляемости государства и вооружённых сил. Из этого положения возникала политика балансирования, которую разные собеседники могли воспринимать как слабость или двусмысленность. Но в условиях, когда прямое столкновение угрожало разрушить государственную власть, способность удерживать контакт с противниками сама становилась ресурсом.

Революционная динамика тем временем уменьшала пространство компромисса. Каждая уступка одной стороне повышала подозрения другой. Военные назначения, контроль над средствами информации, трудовые конфликты и земельные захваты приобретали значение сигналов о будущем устройстве страны. Даже локальный спор начинал восприниматься как проба сил перед общим столкновением.

В такой обстановке иностранная поддержка воздействует не только через материальные поставки. Она меняет оценку вероятности поражения. Политик, уверенный, что в критический момент его поддержат, может занять более твёрдую позицию. Его противник, узнав об этом, либо отступает, либо ускоряет действия, пока положение не стало ещё хуже. Обещание способно запускать цепь решений раньше, чем появляется первый реальный груз помощи.

Летом и осенью 1975 года революция поэтому стала соревнованием не только сил, но и ожиданий. Кто увереннее говорил о будущем, кто имел доступ к президенту, кто мог рассчитывать на зарубежные правительства, кто понимал настроение подразделений, тот получал преимущество. Москва должна была оценивать именно эту изменчивую среду. Разовая поездка эмиссара входила в неё уже после месяцев внутренних конфликтов.

8 Две столицы и один сентябрь

Сентябрьские документы позволяют сопоставить действия сторон почти одновременно. В Москве Черняев отмечал миссию Загладина с советом Куньялу ограничить наступление. В Вашингтоне обсуждали, как поддерживать некоммунистические силы, если португальский кризис перейдёт в гражданскую войну. Само сопоставление дат не доказывает согласованности действий. Оно показывает, в каких разных направлениях готовились использовать свои возможности две державы.

На совещании 15 сентября Киссинджер говорил о готовности помочь военным оборудованием при необходимости. Карлуччи считал вероятность гражданской войны уменьшившейся, но обсуждение продолжалось. Соареш, по словам посла, не хотел лично связываться с американским финансированием и рассчитывал на европейских друзей. Британская, французская и германская позиции также не были одинаковыми. [13]

Эта запись позволяет различить намерение, предложение и осуществлённую помощь. В политическом расследовании их часто сливают, получая впечатляющую, но неверную картину. Возможность обсуждалась; из этого ещё не следует, что соответствующая операция была проведена. Предложение было сделано; из этого ещё не следует, что адресат его принял. Но само предложение могло изменить поведение, даже оставаясь неиспользованным.

9 октября заместитель помощника государственного секретаря Джеймс Лоуэнстайн докладывал Киссинджеру о программе политических действий. В письме отмечено, что социалисты пока не воспользовались предложением помощи. Предложение группе Антуниша также не было принято, за исключением обращения по вопросу беженцев. В качестве возможной причины осторожности Соареша упоминалась газетная публикация, делавшая американское участие политически чувствительным. [14]

Такая бумага неудобна для рассказа о полностью управляемых извне исполнителях. Местные политики оценивали цену помощи и могли отказываться. Они стремились использовать международные связи, сохраняя пространство самостоятельности. Внешний покровитель располагал ресурсами, но не мог автоматически превратить их в желаемое решение.

На советской стороне аналогичная проблема проявлялась иначе. Рекомендация отступить не могла сама по себе заменить расчёт Куньяла. Партия должна была учитывать собственные структуры, отношения с военными и опасность раскола сторонников. Если бы лидер считал вооружённую победу близкой и обеспеченной, совет Москвы мог оказаться недостаточным. Если он уже видел угрозу разгрома, тот же совет совпадал с его интересом сохранить организацию.

Отсюда возникает точная формулировка роли эмиссара. Загладин мог усиливать одну из линий внутри выбора, который португальское руководство делало само. Подтверждение этой роли требует сопоставления советского поручения с решениями партии, а не только с общим последующим исходом. Между рекомендацией и ноябрьским переломом прошло время, наполненное собственными действиями португальских участников.

В политической памяти эта дистанция сокращается. После поражения возникает соблазн найти момент, когда всё было утрачено. Такой момент даёт драматическую ясность и позволяет сохранить веру в первоначальную возможность победы. Но причинная история обычно устроена иначе. Положение ухудшается в нескольких местах, затем одно решение делает накопленную слабость видимой.

Для оценки советского курса особенно важно, что ограничение поддержки не означало прекращения отношений с Португалией. Государственная дипломатия продолжала работать с её руководством. Москва могла считать сохранение нормальных межгосударственных связей приемлемым результатом даже тогда, когда возможности коммунистического проекта сокращались. Для партии и для государства это были разные шкалы успеха.

Именно здесь рождается чувство оставленности, которое часто переживают иностранные союзники великих держав. Они обнаруживают, что их политическая судьба не совпадает с минимально приемлемым результатом покровителя. Государство может сохранить посольство, торговлю и дипломатический доступ после поражения близкого движения. Люди внутри движения при этом теряют должности, влияние, иногда свободу. Внешняя политика продолжает существовать, но её человеческая цена распределяется неравномерно.

9 Ноябрь без гражданской войны

25 ноября 1975 года кризис перешёл в открытое военное столкновение. Победа умеренного командования изменила соотношение сил внутри вооружённых сил и завершила период, когда радикальное крыло могло претендовать на определение общего направления революции. Но объяснения произошедшего сразу разошлись. Для одних это было предотвращение захвата власти. Для других, удар по революционным завоеваниям. [3]

Телевизионный архив RTP сохраняет обращение президента Кошты Гомиша, датированное 26 ноября. Он сообщал о событиях и введении частичного осадного положения в Лиссабонском военном округе. При нём находились премьер-министр Жозе Пиньейру де Азеведу и члены Совета революции. Даже описание этой записи показывает, насколько важным было публичное предъявление действующей государственной власти после неопределённости и борьбы приказов. [15]

Для политического лидера в такой момент язык имеет практическое значение. Назвать противника мятежником означает потребовать от колеблющихся подчинения законному командованию. Назвать его защитником революции означает представить подавление как измену исходной цели. От выбора слов зависят приказы, поведение населения и международная реакция. Поэтому позднейшие названия событий часто сохраняют следы самой борьбы.

Куньял объяснял позицию партии иначе, чем её противники. В интервью газете O Jornal он отрицал участие ПКП в плане захвата власти и утверждал, что партия противостояла силовым решениям и гражданской войне. Он допускал индивидуальные проявления солидарности коммунистов с выступившими военными, но отделял их от линии руководства. Отказ переносить военный конфликт в массовое восстание он представлял как средство избежать кровопролития. [16]

Это свидетельство заинтересованного участника. Его ценность состоит не в том, что оно автоматически отменяет обвинения противников. Оно фиксирует публично принятую ответственность за сдерживание своих сторонников. Лидер не объяснял исход только чужим предательством. Он защищал собственный выбор: сохранить политическую борьбу и не допустить её перехода в войну, которую партия могла не выиграть.

7 декабря на митинге в Кампу-Пекену Куньял описывал ноябрь как трагическое столкновение военных, которые могли договориться. Он говорил о поражении левого военного крыла, арестах и отстранениях, но продолжал призывать к сближению разных течений Движения вооружённых сил. Его речь оставляла революционную цель в силе, изменяя непосредственную форму борьбы. [17]

Для сторонника немедленного наступления это могло выглядеть уступкой. Для руководителя организации сохранение партии и легального присутствия могло быть главным достижимым результатом. История революций постоянно возвращается к такому расхождению. Те, кто готов рискнуть всем, оценивают отказ от риска как недостаток воли. Те, кто отвечает за людей и продолжение работы, оценивают возможность полного разгрома иначе.

Мелу Антуниш после кризиса выступал против исключения коммунистов из политической жизни. В позднем рассказе Куньяла его телевизионное заявление 26 ноября признаётся важным для защиты демократии. Это обстоятельство усложняет образ победившей стороны: противники коммунистического доминирования могли одновременно защищать право коммунистов оставаться законной силой. [18]

Для Португалии такой исход имел принципиальное значение. Поражение одного проекта не переросло в уничтожение всех его носителей. Соперники продолжили существовать в общей политической системе. Это не отменяло давления, потерь и конфликтов, но меняло горизонт дальнейшей борьбы. Возможность добиваться влияния через выборы и общественные организации сохраняла пространство, которого не было при прежней диктатуре.

Советское геополитическое ожидание и португальский общественный результат здесь окончательно расходятся. Если мерой успеха считать переход страны в советскую орбиту, Москва не добилась такого исхода. Если мерой считать прекращение авторитарного режима и сохранение политических свобод, история выглядит иначе. Расследование должно удерживать обе шкалы. Великая держава не обладает исключительным правом определять, что является победой для чужого общества.

10 Телеграмма победителя

5 декабря 1975 года Карлуччи отправил в Вашингтон телеграмму о разговоре с Мелу Антунишем. Португальский министр сообщил, что в критический момент его сторона помнила об обещании Киссинджера помочь. Посол понял это как ожидание возможной военной поддержки. Он также упомянул оказанную помощь министру внутренних дел и другую просьбу об оборудовании, которую американцы отклонили. В заключении Карлуччи оценил американскую поддержку как фактор, повлиявший на решимость португальского правительства. [19]

Этот документ важен своей конкретностью. В нём есть участник, время, содержание разговора и оценка результата. Посол не просто утверждает, что США находились на стороне победителей. Он объясняет предполагаемый механизм воздействия: знание о внешней поддержке позволяло действовать увереннее в момент, когда последствия не были ясны.

При этом необходимо сохранить различие между словами Антуниша и выводом Карлуччи. Министр сообщил об ожидании помощи. Посол заключил, что без этого правительство могло бы проявить меньше решимости. Вторая часть представляет профессиональную оценку дипломата, заинтересованного показать полезность своей работы. Она убедительна как объяснение одного фактора, но не позволяет приписать американцам единоличное авторство исхода.

У победителей тоже существует собственная политика памяти. После успешной операции каждый участник склонен подчёркивать свой вклад. Разведка вспоминает связи, дипломат переговоры, политик решение, военные исполнение. Общество позднее получает несколько историй об одном успехе. Сопоставление таких историй помогает увидеть разделение труда и одновременно ограничивает притязания любого одного автора.

В португальском случае американская поддержка взаимодействовала с внутренними силами, которые имели собственные причины действовать. Антуниш и его союзники не нуждались в иностранном объяснении всех своих разногласий с радикалами. Им требовалась уверенность, что победа не оставит страну в изоляции и что возможная эскалация не встретит полного безразличия Запада. Внешний ресурс укреплял существовавшую волю, а не создавал её из ничего.

Эта телеграмма позволяет точнее поставить вопрос о советском поражении. В решающий период одна сторона сообщала своему партнёру о границах поддержки и необходимости осторожности. Другая сторона давала противникам этого партнёра основание рассчитывать на помощь. Такое различие могло влиять на психологию решений. Но результат зависел также от того, чья коалиция была шире, чьи военные структуры сохраняли подчинение и кто смог представить собственные действия как восстановление управляемости.

Поражение в борьбе за влияние не всегда выглядит как отступление армии или разрыв договора. Оно может состоять в том, что партнёр перестаёт ожидать от тебя решающего участия, а соперник начинает рассчитывать на другого покровителя. Карта формально остаётся прежней. Посольства продолжают работу. Изменяется распределение доверия к обещаниям.

Именно это распределение трудно восстановить по официальным коммюнике. Они перечисляют встречи и общие принципы, но редко показывают, кто в момент опасности ожидал поддержки и на каком основании. Закрытая телеграмма приближает исследователя к такой истории. Она не даёт доступа к каждому внутреннему решению, однако позволяет связать дипломатическое слово с поведением конкретного участника.

Для ближневосточной параллели это ключевой механизм. Вооружения, кредиты и советники приобретают политический смысл через ожидание, что партнёр останется рядом при изменении обстоятельств. Если это ожидание исчезает, даже большие прежние вложения не обеспечивают влияния. И наоборот, ограниченное обещание, данное в нужный момент и признанное достоверным, может оказаться весомее многолетнего ритуального выражения солидарности.

11 Азорские острова и война на Ближнем Востоке

В октябре 1973 года, за полгода до португальской революции, стратегическое значение Лиссабона проявилось в срочной американской телеграмме. Государственный департамент поручал своему представительству обратиться к португальскому руководству по поводу базы Лажеш. США намеревались использовать её для перелётов с военной помощью Израилю. Требовались дозаправка и смена экипажей. В документе фигурировало от десяти до двадцати рейсов в день. Начать полёты хотели немедленно. [20]

Лажеш расположена на острове Терсейра в Азорском архипелаге. География превращала португальскую территорию в часть маршрута, соединявшего американские ресурсы с ближневосточным театром войны. Для страны это означало одновременно влияние и уязвимость. Возможность разрешить использование инфраструктуры давала переговорный ресурс. Согласие делало её участником более широкого конфликта, последствия которого нельзя было полностью контролировать.

Американское обращение сопровождалось политическим объяснением. Вашингтон связывал поставки с поддержанием баланса и поиском урегулирования, указывал на советское снабжение арабских государств и обещал помнить о содействии Португалии. В ответ португальская сторона связывала сотрудничество с собственными потребностями, включая безопасность в Африке и отношение США к её политике. [20]

Так складывался обмен, в котором война на Ближнем Востоке соприкасалась с колониальными интересами европейского государства. Лиссабон помогал маршруту снабжения Израиля, рассчитывая улучшить условия собственной внешней политики. Вашингтон работал с авторитарным союзником потому, что тот контролировал необходимую территорию. Универсальные политические принципы уступали место конкретной полезности партнёра.

Эта предыстория объясняет глубину американской тревоги после революции. Изменение режима могло повлиять на доступ к стратегической инфраструктуре. Даже если новое руководство не собиралось немедленно разрывать союз, возникала неопределённость относительно будущих решений. Для военного планирования неопределённость сама по себе имеет цену. Маршрут, доступный вчера, может оказаться закрытым в самый неудобный момент.

Португалия вступила в НАТО при прежнем авторитарном режиме. История альянса прямо связывает её значение с географией и возможностями военной инфраструктуры, включая Лажеш. Поэтому послереволюционный спор нельзя свести к вопросу о внутренней демократии. Западные государства одновременно поддерживали политическое переустройство и стремились сохранить стратегическую преемственность. [21]

Для португальских революционеров это создавало собственное противоречие. Разрыв с прежним порядком предполагал пересмотр его внешних оснований. Но страна оставалась включена в существующие военные и экономические связи. Немедленный выход из них требовал ресурсов и альтернатив. Провозгласить независимость решения было проще, чем обеспечить материальные условия, при которых решение можно было выдержать.

Отсюда возникали промежуточные возможности: сохранять формальное участие в западных структурах, меняя отдельные обязательства; использовать отношения с СССР как дополнительный ресурс; развивать связи с неприсоединившимися странами. Такие варианты были труднее для классификации, чем простой переход из одного лагеря в другой. Но именно они могли соответствовать интересам части португальских военных.

Американская мартовская оценка 1975 года учитывала существование радикального националистического сценария, отличного от советской ориентации. Это показывает, что вопрос о Португалии не ограничивался страхом перед коммунистической партией. Самостоятельная внешняя политика государства, сохраняющего левый внутренний курс, тоже могла уменьшить свободу действий США. Для великой державы неудобен не только союзник противника, но и бывший партнёр, начинающий ставить собственные условия. [9]

Лажеш даёт расследованию физическую опору. Связь между Лиссабоном и Ближним Востоком проходит через самолёты, топливо и разрешение на использование базы. Она существует независимо от того, встречались ли руководители двух региональных направлений между собой. Геополитическая система соединяет территории через инфраструктуру, и политический кризис в одном месте меняет возможности военного действия в другом.

Поэтому португальский исход имел значение для ближневосточного баланса, даже если не определял его единолично. Сохранение западной ориентации уменьшало риск утраты атлантического опорного пункта. Социалистическая Португалия, проводящая иную внешнюю политику, могла бы создавать дополнительные ограничения. Это контрфактическая возможность, а не установленный последующий факт. Документированным остаётся то, что до революции база уже использовалась в борьбе, исход которой имел огромное значение для арабских стран.

12 Один стол для Лиссабона и Каира

28 марта 1975 года Гельмут Сонненфельдт и Уильям Хайленд подготовили Киссинджеру записку к встрече с советским послом Анатолием Добрыниным. В ней обсуждались ближневосточные переговоры, стратегические вооружения, европейская безопасность и Португалия. Авторы предлагали предупредить Москву, что использование лиссабонских событий для одностороннего преимущества повлияет на отношения с Соединёнными Штатами. В ближневосточной части они рекомендовали добиваться признания Вашингтона незаменимым посредником, способным воздействовать на Израиль. [22]

Эта бумага показывает общую конструкцию переговоров. Американская сторона стремилась определить, какое поведение СССР будет считаться приемлемым в отдельных регионах, и связывала его с состоянием двусторонних отношений. Важен сам способ постановки вопроса. Португальские события рассматривались не только как внутренний процесс. Они становились испытанием советских намерений в большой политике.

При этом записка не является соглашением о разделе территорий. Она содержит рекомендации американскому переговорщику. Из неё нельзя вывести, что Москва приняла все предложенные условия или что существовал обмен Португалии на конкретную уступку на Ближнем Востоке. Зато можно уверенно говорить о попытке такой увязки со стороны США. Это уже достаточно сильный факт, не требующий добавления недоказанной тайной сделки.

Увязка действует через оценку совокупной цены. Государству дают понять, что активность в одном месте может ухудшить положение на другом направлении. Его руководители вынуждены сравнивать неодинаковые ценности: судьбу дружественной партии, переговоры о безопасности, экономические отношения, собственный международный престиж. Решение зависит от того, как они ранжируют эти интересы.

Для регионального специалиста такой расчёт может выглядеть как отказ от накопленной работы. Он знает людей, с которыми установлены отношения, и видит доступные возможности. Для высшего руководства тот же набор возможностей может казаться слишком дорогим. Обе стороны обладают частью знания. Опасность возникает, когда масштаб руководящей должности ошибочно принимают за полноту понимания каждого региона.

С другой стороны, специалист тоже способен переоценивать собственное направление. Годы работы создают эмоциональную и профессиональную привязанность. Поражение партнёра воспринимается как крах личного труда. Поэтому столкновение регионального знания с общегосударственным расчётом само по себе не доказывает ни правоты специалиста, ни мудрости руководства. Оно требует анализа конкретных альтернатив и последствий.

В португальском случае вопрос состоял в том, могла ли более активная советская поддержка изменить исход без гораздо более опасной эскалации. Документы показывают наличие политического шанса, но не обеспеченную победу. Партия Куньяла уступала социалистам на выборах, армия раскалывалась, западные государства работали со своими союзниками. Любая серьёзная ставка Москвы увеличивала бы значение международного фактора, но не отменяла бы этих обстоятельств.

Здесь полезно различать упущенную возможность и отказ от авантюры. Между ними нет универсальной границы, которую можно установить по результату. Удачный риск позднее называют дальновидностью, неудачный безответственностью. Историческое расследование должно восстановить информацию, доступную участникам в момент решения. Только тогда можно судить, было ли руководство чрезмерно осторожным, плохо информированным или действительно ограниченным в возможностях.

Сопоставление Лиссабона и Каира даёт ещё один вывод. Государство может продолжать поставлять оружие, поддерживать партию и участвовать в официальных конференциях, одновременно утрачивая способность определять направление процесса. Присутствие ещё не означает инициативу. Инициатива принадлежит тому, кто способен предложить партнёру следующий практически осуществимый шаг и связать с ним ожидаемый результат.

Для США таким преимуществом на Ближнем Востоке становилась роль посредника, имеющего влияние на Израиль. Для европейских социал-демократов в Португалии преимуществом становилась перспектива включения в западноевропейское политическое пространство. Советский Союз располагал другими ресурсами. Вопрос заключался в способности превратить их в будущее, которое партнёры считали достижимым и желательным.

13 Садат меняет условия

Египетская история позволяет увидеть, как меняется поведение партнёра, когда его главная цель перестаёт совпадать с прежним распределением внешних связей. После смерти Гамаля Абдель Насера президентом стал Анвар Садат. Египту предстояло решать вопрос о территориях, занятых Израилем в 1967 году, состоянии армии и внутренней власти. Советская помощь оставалась важной, но сама по себе не давала политического решения.

В записи разговора Никсона с государственным секретарём Уильямом Роджерсом от 19 мая 1971 года пересказывается встреча Роджерса с Садатом. Египетский президент связывал возможность вывода основной части советского военного персонала с достижением промежуточного соглашения по Суэцкому каналу. Это было условное политическое предложение американцам, а не уже осуществлённое действие. В том же месяце Египет заключил договор с СССР. [23]

Такое сочетание показывает пространство манёвра Садата. Он мог использовать отношения с Москвой и одновременно предлагать Вашингтону результат, который тот считал желательным. Противоречие исчезает, если перестать считать союзника постоянной принадлежностью одного лагеря. Египетский руководитель искал способ вернуть территории и укрепить положение. Внешние связи оценивались через их полезность для этих целей.

Для советского наблюдателя возникал сложный вопрос: предложение США было тактическим инструментом или началом долгосрочного изменения курса? Оба варианта допускали похожие первые шаги. Предупреждение о повороте могло оказаться своевременным. Могло и подтолкнуть Москву к излишнему недоверию, если возможности сотрудничества ещё сохранялись. Профессиональная оценка требовала отделять контакт с соперником от уже принятого решения о разрыве.

Матузовская линия приводит здесь к спору о закрытых каналах и праве сообщать высшему руководству собственную картину происходящего. В мемуарных свидетельствах такие споры часто выглядят как столкновение характеров. Но за ними стоит устройство принятия решений. Кто выбирает сведения для политического руководства? Кто может передать альтернативный доклад? Как сопоставляют сообщения посольства, партийных структур и неофициальных посредников?

Особенно показателен американский документ от 30 марта 1973 года. Израильский посол Симха Диниц рассказывал Киссинджеру о контактах с Евгением Примаковым, тогда заместителем директора Института мировой экономики и международных отношений. Диниц описывал недавние венские встречи с израильским представителем и присутствие советского дипломата Юрия Котова. По его пересказу, советские собеседники добивались переговоров и признания роли СССР, заявляя о поддержке арабской позиции при признании существования Израиля. [24]

Этот источник подтверждает наличие канала. Он не превращает сам факт переговоров в доказательство работы против арабских интересов. Содержание, переданное израильским участником американцам, показывает стремление Москвы вернуться в процесс, который концентрировался вокруг Вашингтона. Для оценки Примакова важны поручение, предложенные условия и результат контактов. Национальность участника не объясняет ни одного из этих элементов.

Одновременно запись показывает преимущество американской стороны: информация о советском канале поступала к Киссинджеру от израильского партнёра. Вашингтон мог учитывать действия соперника, не участвуя в самой встрече. Это информационная асимметрия, имеющая самостоятельное значение. Посредник, считающий канал конфиденциальным, должен понимать, что его собеседник может подробно пересказывать разговор другому государству.

Война октября 1973 года изменила обстановку. Затем американская челночная дипломатия привела к соглашениям о разъединении сил. В сентябре 1975 года Египет и Израиль подписали второе Синайское соглашение. Последовательность переговоров укрепляла роль США как посредника между сторонами. Советское военное и политическое присутствие не исчезло из региона, но его способность определять египетский переговорный маршрут уменьшалась. [25]

Параллель с Португалией проходит через различие между наличием союзника и возможностью удерживать его выбор. Куньял нуждался в поддержке политического проекта; Садат искал решение государственной задачи. Их ситуации различались, но для Москвы обе требовали конкретного ответа на вопрос о будущем. Верность прошлому сотрудничеству не заменяла предложения, способного изменить ближайшую перспективу партнёра.

14 Ангола меняет смысл португальского поражения

Одновременно с португальским кризисом распадалась колониальная империя. Ангола должна была стать независимой, но конкурирующие освободительные движения не создали устойчивого общего порядка. МПЛА во главе с Агостиньо Нето, ФНЛА Холдена Роберто и УНИТА Жонаса Савимби имели разные опоры и внешние связи. Борьба за власть превратилась в гражданскую войну с международным участием. [26]

Этот сюжет принципиален для оценки Москвы. В Португалии советское руководство ограничивало ожидания радикального исхода. В Анголе СССР поддерживал МПЛА, а кубинское военное участие помогло ему удержаться. Южная Африка вмешалась на стороне противников МПЛА и затем вывела свои силы весной 1976 года. В Луанде осталось правительство движения, пользовавшегося советской поддержкой. [26]

Следовательно, нельзя описать 1975 год как единый момент, когда Москва отказалась от всех революционных возможностей ради Запада. На разных направлениях она принимала разные риски. Объяснение должно учитывать географию, доступных союзников, военную ситуацию и цену столкновения. Португалия находилась внутри НАТО. Ангола возникала как новое независимое государство в ходе распада империи. Одинаковые идеологические слова сопровождали разные стратегические задачи.

19 сентября Карлуччи разговаривал с Коштой Гомишем об Анголе. Президент Португалии объяснял стремление работать со всеми тремя движениями и ограниченные возможности португальских войск контролировать потоки оружия. Американский посол требовал ясности относительно отношения к МПЛА. Кошта Гомиш указывал на различия между военной силой и общественной поддержкой движений. Карлуччи оставался недоволен уклончивостью, но признавал ограниченность реальных возможностей Лиссабона. [27]

Здесь распад империи предстаёт проблемой власти, которую уже невозможно просто передать по административному акту. Метрополия определяет дату ухода, но не обладает достаточной силой, чтобы навязать устойчивое соглашение всем вооружённым участникам. Внешние державы требуют нужного им исхода, а местные движения создают факты на земле. Формальная ответственность Лиссабона превышает его практический контроль.

Ангольская история также показывает самостоятельность региональных участников. Ни Нето, ни Роберто, ни Савимби не были пустыми оболочками иностранного интереса. Внешняя помощь расширяла их возможности и втягивала их борьбу в глобальную систему. Но сами движения имели собственную историю, социальные связи и цели. Удалить эту самостоятельность из рассказа означало бы повторить имперский взгляд, только заменив старую метрополию новым покровителем.

В советской работе с африканскими движениями существенную роль играли сотрудники среднего уровня. Исследование Наталии Телепневой, представленное в Центре Вильсона, обращает внимание на то, как бюрократы и специалисты формировали практическую политику поддержки ещё до того, как она приобретала вид очевидной государственной линии. [28]

Это возвращает нас к Матузову и к вопросу о профессиональном посреднике. Международное влияние создаётся многими людьми, чьи имена редко попадают в заголовки. Они переводят, организуют поездки, связывают учреждения, объясняют чужую политическую культуру. Через них руководство получает возможность действовать. Когда система работает, их роль почти незаметна. Когда происходит разрыв, обнаруживается, что формальное учреждение без носителей связей обладает гораздо меньшими возможностями.

Португальское поражение и ангольский успех поэтому следует рассматривать вместе. Они не взаимно отменяют друг друга. Они показывают, что советская политика была избирательной и зависела от условий. Утверждение о единой капитуляции не выдерживает такого сопоставления. Но и рассказ о последовательной дальновидности слишком удобен: успех на одном направлении не объясняет качество решений на другом.

Есть ещё одна цена, которую нельзя растворять в геополитическом счёте. Для внешнего наблюдателя победа МПЛА могла означать расширение влияния СССР. Для жителей Анголы продолжавшаяся война означала человеческие потери и разрушение. Подсчёт сфер влияния фиксирует только часть результата. Если расследование посвящено людям, необходимо удерживать в кадре тех, кто платит за международное соперничество после того, как дипломаты объявляют свою сторону победившей.

15 Бейрут и работа за пределами своей группы

В мемуарах Матузова есть эпизод, который помогает понять его профессиональную позицию лучше, чем декларации о верности. Работая культурным атташе в Ливане, он получил от посла разрешение искать контакты в маронитском политическом кругу. Советские представления относили значительную часть этого круга к враждебным силам. Матузов познакомился с Амином Жмайелем, сыном Пьера Жмайеля, руководителя партии «Катаиб». Беседы происходили в том числе в небольших рыбных ресторанах на побережье. Так описывает их сам автор воспоминаний. [2]

Сюжет начинается с профессиональной задачи, а не с обращения собеседника в собственную веру. Дипломат выясняет, что человек, считавшийся идеологически чуждым, готов разговаривать и интересуется Советским Союзом. Это открывает возможность изменить отношение к стране без требования изменить весь внутренний политический проект партнёра.

По рассказу Матузова, в 1973 году он организовал поездку делегации с участием Амина Жмайеля в СССР. Маршрут включал Москву, Ленинград и Ташкент. После возвращения сына Пьер Жмайель публично высказался о Советском Союзе благожелательно, сохранив убеждение, что советская система не подходит Ливану. Для Матузова это и было практическим результатом: возникало признание права на различие и возможность дальнейшего общения. [2]

Эта история меняет образ специалиста, которого легко представить просто защитником неподвижной идеологической линии. В собственном рассказе он действует гибко. Его верность стране выражается в расширении круга доступных ей отношений. Он не считает, что государственный интерес требует общаться исключительно с единомышленниками. Напротив, возможность разговора с противником становится частью профессиональной ответственности.

Сходство с португальским сюжетом возникает неожиданно. Карлуччи также искал людей, не совпадавших с его государством по внутренним убеждениям, но способных стать партнёрами в конкретной политической задаче. Это не делает американского дипломата и советского арабиста участниками одной команды. Оно показывает общую профессиональную способность: различать политическую идентичность собеседника и пространство возможного сотрудничества.

Матузов рассказывает и об отношениях с Камалем Джумблатом, лидером Прогрессивно-социалистической партии Ливана, а затем с его сыном Валидом. В этой работе требовалось учитывать общинные связи, местный авторитет и отношения с коммунистами. Задача Москвы, в его изложении, состояла в сближении политических сил, имевших разную социальную основу. Простого совпадения партийных названий было недостаточно. [2]

Для человека, работающего издалека, Ливан может выглядеть набором конфессий и внешних покровителей. Для дипломата, встречающегося с лидерами, каждая группа состоит из конкретных лиц, соперничающих за представительство и вынужденных учитывать собственное окружение. Договорённость с руководителем действует лишь в той мере, в какой он способен провести её через эту среду.

Это ещё одна параллель с Португалией. Движение вооружённых сил нельзя было воспринимать как единого участника только потому, что оно имело общее название. Разные офицеры опирались на разные подразделения и политические проекты. Точно так же в Ливане общее обозначение общины не давало права приписывать всем её членам единую внешнюю ориентацию. Специалист нужен государству именно для того, чтобы разрушать такие удобные обобщения.

Гражданская война в Ливане резко сузила возможности широкого посредничества. В мемуарной оценке Матузова прежние контакты не смогли преодолеть логику вооружённого размежевания. СССР поддерживал свои основные связи с палестинским движением и ливанскими союзниками, а пространство разговора со всеми сторонами сокращалось. Для него это история утраченной дипломатической возможности. [2]

Но даже здесь нельзя описывать войну как механическое столкновение двух внешних блоков. Местные участники обладали собственными целями, а их союзы менялись. Внешний покровитель часто обнаруживает, что партнёр вступает в конфликт с другим его партнёром. Тогда поддержка одной стороны ослабляет отношения с другой. Политика превращается в управление несовместимыми обязательствами.

Португальская история показывает более благоприятный выход из подобной опасности: острый конфликт не перерос в длительную гражданскую войну. Ливанская показывает цену, которую общество платит, когда общий политический порядок не удерживается. Это различие важно для оценки решения об отступлении. Сам по себе отказ от силового наступления ещё не свидетельствует о предательстве. Вопрос заключается в том, какие реальные возможности сохранялись и какие человеческие последствия имела каждая из них.

16 Конституция сохраняет революцию

2 апреля 1976 года Португалия приняла Конституцию. Документ соединял политические свободы и демократические учреждения с выраженными социалистическими целями. В преамбуле говорилось о пути к социалистическому обществу при уважении воли народа. Военные ещё сохраняли институциональное присутствие через Совет революции. Экономические положения отражали масштаб преобразований, начатых после апреля. [29]

Этот результат мешает изображать ноябрь 1975 года как мгновенную отмену всего революционного процесса. Радикальное военное крыло потерпело поражение, но его поражение не вернуло страну к исходному состоянию. Между дореволюционной Португалией и новой республикой лежали демократизация, деколонизация и перемены в собственности. Победившая коалиция была вынуждена действовать внутри общества, которое уже изменилось.

Конституция становится местом компромисса между текущим соотношением сил и представлением о будущем. Её текст может сохранять цели, которые не будут реализованы в первоначальном виде. Это не делает каждую такую формулировку обманом. Основной закон часто фиксирует соглашение, необходимое для прекращения открытого конфликта, оставляя последующим поколениям возможность спорить о его толковании.

В 1982 году конституционная реформа упразднила Совет революции, создала Конституционный суд и изменила распределение полномочий. В 1989 году была отменена необратимость национализаций, проведённых непосредственно после революции, и расширены возможности изменения экономической системы. Таким образом, институциональное закрепление нового курса происходило поэтапно, в течение многих лет. [30]

Для оценки причин это чрезвычайно важно. Если окончательная экономическая модель возникает через последовательность выборов и конституционных изменений, нельзя объяснять её целиком одной советской миссией 1975 года. Миссия принадлежит моменту острого кризиса. Последующие решения имеют собственных авторов, политические коалиции и общественные основания.

1 января 1986 года Португалия вместе с Испанией вошла в Европейские сообщества. Европейская перспектива, которая в середине 1970-х служила политическим ориентиром, получила институциональное выражение. Страна закрепляла принадлежность к западноевропейскому пространству через правила, рынки и совместные органы. [31]

Внешняя ориентация удерживается устойчивее, когда опирается на повседневные возможности общества. Военный договор важен, но для граждан также имеют значение работа, образование, перемещение, инвестиции и представление о достижимом уровне жизни. Политическая сеть, способная предложить такую перспективу, получает ресурс, который трудно заменить общими формулами солидарности.

Для СССР португальская история поэтому была уроком ограниченности партийного влияния. Близкая партия могла оставаться заметной и дисциплинированной, а страна в целом двигаться к другим институтам. Сохранение коммунистического представительства не означало сохранения возможности определить внешнеполитический выбор государства. Партийная жизнь и государственная ориентация продолжали существовать в разных масштабах.

Для португальских коммунистов результат был сложнее простого поражения. Они не получили определяющего положения, но сохранили организацию, легальную деятельность и возможность защищать свою версию революционного наследия. Политическое меньшинство может считать утраченной историческую возможность и одновременно пользоваться свободами, возникшими благодаря той же революции. В этом нет логического противоречия.

А для историка возникает обязанность различать несколько исходов. Авторитарный режим пал. Колониальная империя распалась. Коммунистический путь к доминированию не осуществился. Западная ориентация государства укрепилась. Социальные изменения частично сохранились, частично пересматривались. Свести всё к одному слову «победа» или «предательство» можно только ценой исчезновения части действующих лиц и результатов.

17 Куньял снова просит о встрече

Летом 1980 года Куньял приехал в Москву и хотел встретиться с Брежневым. Черняев записал, что встреча была отменена. В его изложении португальскому лидеру не требовалась долгая дискуссия с генеральным секретарём. Международные вопросы можно было обсудить с аппаратом. Нужно было публичное сообщение о приёме, которое укрепило бы положение партии перед выборами. Черняев связывал отказ с нежеланием окружения беспокоить и перегружать руководителя. [32]

Эта сцена завершает португальскую линию точнее, чем торжественный рассказ о победе одной системы над другой. В 1974 году партнёру объясняли, как двигать революцию. В 1975-м рекомендовали ограничить наступление. В 1980-м он не смог получить даже символический ресурс, который считал полезным в легальной политической борьбе. Масштаб просьбы уменьшился, но доступ к верховному руководителю не стал проще.

Конечно, одна отменённая встреча не измеряет весь объём советской помощи. Но она показывает порядок приоритетов в конкретном случае. Если публичный жест способен помочь партнёру и почти не требует материальных затрат, его отсутствие особенно заметно. Партнёр начинает сравнивать не величину страны-покровителя, а её готовность уделить ему внимание.

У международной политики есть повседневная административная сторона. Встреча включена или не включена в расписание. Доклад прочитан или отложен. Письмо передано или осталось у помощника. Эти решения редко выглядят историческими в момент принятия. Однако через них проходит доступ иностранного политика к ресурсу великой державы. Система может утрачивать влияние не только из-за грандиозного замысла, но и из-за неспособности выполнять небольшие действия вовремя.

Такой механизм плохо укладывается в детектив, где должен существовать единый тайный руководитель. Он драматичен иначе. Человек, десятилетиями считавший себя частью международной борьбы, сталкивается с устройством власти, для которого его срочная проблема не является срочной. Его аргументы могут быть поняты сотрудниками аппарата и всё равно не превратиться в решение.

Черняев сам находился внутри этой системы. Его раздражение не следует превращать в беспристрастный приговор всем участникам. Дневник сохраняет личный голос, оценки и обиды. Но именно поэтому он показывает то, что исчезает из официального отчёта: дистанцию между ритуалом солидарности и способом обращения с конкретным союзником.

В судьбе специалиста такая дистанция имеет профессиональное продолжение. Он может годами убеждать иностранного партнёра в серьёзности отношений, а затем вынужден объяснять отказ, к которому не имеет отношения. Его личное доверие становится залогом решений, которые принимаются выше. Когда решения оказываются непоследовательными, расплачиваться репутацией первым приходится посреднику.

Это объясняет, почему мемуары дипломатов столь часто возвращаются к эпизодам неуслышанного предупреждения или упущенной возможности. Автор защищает собственное понимание работы и стремится отделить его от итогов системы. Для расследователя такие рассказы ценны, если их сопоставлять с документами и действиями других участников. Они показывают внутреннюю цену внешнеполитического курса, но не освобождают автора от проверки его собственных оценок.

Куньял в 1980 году оставался политическим лидером, а не памятником проигранной революции. Ему были нужны ресурсы для следующего действия. Именно это придаёт эпизоду человеческую силу. История не завершилась в день, который позднее назвали переломным. Люди продолжали работать внутри последствий, и качество отношений проявлялось в том, помогал ли им прежний союзник жить дальше.

18 Дело Сметанина

Поиск эпизода с выдачей советской агентуры приводит к другому имени и к другому десятилетию. Геннадий Сметанин служил по линии военной разведки в Лиссабоне под дипломатическим прикрытием. В публикации журнала «ФСБ за и против», воспроизводящей воспоминания участника задержания Владимира Зайцева, начало его сотрудничества с американской разведкой отнесено к 1983 году. Операция по задержанию состоялась в 1985-м. [35]

Это и есть тот поворот расследования, ради которого важно следовать документам, а не только первоначальному сюжету. История передачи секретов в Португалии существует. Она касается человека, действительно работавшего в советском зарубежном аппарате. Но она не совпадает с миссией Загладина и не может объяснить исход событий, завершившихся за восемь лет до начала установленного сотрудничества с ЦРУ.

По опубликованным сведениям о деле, Сметанин передавал данные о кадровом составе советской разведки в Португалии, агентуре резидентуры ГРУ, объектах разработки и конспиративных адресах. Среди раскрытых материалов упоминаются директивы военной разведки. Такой перечень означает серьёзный ущерб. Он существенно конкретнее утверждения о выдаче всей агентуры Советского Союза во всём мире. [36]

Оперативная информация отличается от политической оценки тем, что её компрометация может иметь немедленную человеческую цену. Раскрытый адрес позволяет установить наблюдение. Названный источник становится уязвимым для местной контрразведки. Установленный сотрудник теряет возможность продолжать работу. Несколько переданных элементов могут складываться в более полную картину, чем предполагал передающий.

Дипломатический паспорт в такой истории не определяет действительную функцию человека. Военный разведчик, работающий в аппарате атташе, и партийный эмиссар могут появляться в одной стране и поддерживать отношения с частью одних и тех же учреждений. Но их полномочия, доступ и задачи различаются. Переносить обвинение с одного на другого из-за общего слова «дипломат» означало бы смешать два разных механизма внешнеполитического ущерба.

Загладин передавал политическое поручение, происхождение которого связано с руководством. Сметанин, согласно материалам о его деле, передавал секретные сведения противоположной стороне. В первом случае исследуется обоснованность государственной стратегии. Во втором, нарушение служебных обязательств и раскрытие защищённой информации. Эти истории могут находиться в одной книге, но не должны заменять друг друга.

В описании ареста Сметанина есть подробность, достойная разведывательного романа. Зайцев вспоминал задержание в купе поезда Казань — Москва и поиск скрытого яда. Его внимание привлекли очки, которые задержанный настойчиво хотел вернуть. По этому рассказу, в оправе находились ампулы с сильнодействующим веществом. Здесь драматическая деталь имеет названного рассказчика; её не приходится придумывать ради напряжения. [35]

Справочная публикация Agentura.ru связывает раскрытие Сметанина с информацией Олдрича Эймса, сотрудника ЦРУ, сотрудничавшего с советской стороной. Там же приводится дата приговора Военной коллегии Верховного суда СССР: 1 июля 1986 года. Сметанин был осуждён за измену в форме шпионажа и приговорён к смертной казни. Это изложение опубликованной версии дела; полный судебный том не является источником настоящей главы. [37]

Получается замкнутый круг взаимной уязвимости. Американцы получали сведения от советского сотрудника, советская сторона получила сведения о нём через человека в американской системе. Каждая разведка была одновременно субъектом проникновения и его объектом. Такая взаимность разрушает удобное представление о безошибочном центре, способном контролировать всех остальных.

История Сметанина меняет и вопрос о причинах поражений. Здесь личное решение действительно может разрушить результат многолетней коллективной работы. Для этого не требуется контролировать всю внешнюю политику государства. Достаточно доступа к уязвимым узлам. Один человек способен нанести большой ущерб там, где система доверила ему сведения о других людях.

Но даже в таком случае необходимо определить границы ущерба. Политическое ослабление коммунистов в 1975 году, нарушение оперативных возможностей в 1980-е и последующий распад СССР принадлежат разным причинным цепочкам. Их можно соединить исследованием качества государственного аппарата, преемственности работы и надёжности людей. Нельзя соединить их только общей эмоциональной оценкой.

Дело Сметанина поэтому становится отдельной поздней главой португальского расследования. После завершения революционной борьбы страна продолжала оставаться местом разведывательного соперничества. Советское присутствие не исчезло вместе с неосуществившейся надеждой на социалистический поворот. Оно работало в новых условиях и получило новый удар, на этот раз связанный с передачей секретов.

Для книги о профессиональной верности эта история создаёт конкретное сопоставление. Верность и измена перестают быть только названиями политических предпочтений. Одна проявляется в сохранении работы и обязательств, другая в действиях, раскрывающих доверенные сведения. При этом спор о внешнеполитическом курсе остаётся спором, пока документы не устанавливают иной характер поступка. Такая точность сохраняет смысл сильных слов и не позволяет им превратиться в универсальную замену доказательству.

19 Четверо покидают Лиссабон

У разведывательного поражения есть соблазнительная оборотная сторона: а что, если видимый провал скрывал чужой успех? Высланный сотрудник возвращается домой человеком, пострадавшим на передовой. Его дальнейшее продвижение могло бы открыть иностранной службе дорогу в советское управление. Но в таком расследовании отправной точкой становится фамилия. Без неё рассказ о подставной высылке остаётся конструкцией, к которой можно присоединить почти любую биографию.

В американском официальном перечне высылок названы четверо сотрудников советского посольства, объявленных нежелательными лицами 20 августа 1980 года: советник-посланник Альберт Матвеев, советник Юрий Семенычев, помощник военно-морского атташе Владимир Коняев и сотрудник аппарата военного атташе Александр Кулагин. Португальская сторона мотивировала решение вмешательством во внутренние дела. Это список дипломатических должностей, а не доказательство двойной агентурной принадлежности. [38]

Здесь особенно легко ошибиться в фамилии. В документе указан Aleksandr Kulagin. Это не Олег Калугин, руководивший ранее внешней контрразведкой КГБ. Сходство написания не соединяет их биографии. Рассказ о лиссабонской высылке нельзя переносить на генерала, который в тот период работал в Ленинграде.

Архив португальского телевидения сохраняет ещё одно независимое свидетельство: в обзоре событий 1980 года есть кадры прощания советского посла с четырьмя высылаемыми дипломатами. Высылка была публичным политическим действием. [39] Однако в доступных материалах, изученных для этой главы, не установлены дальнейшие назначения всех четверых. Не найдены и документы об их вербовке западными службами. Эта граница поиска имеет точный смысл: установлено событие, определён круг имён, но версия о возвращении под прикрытием высылки не получила персонального подтверждения.

Сметанин принадлежит другой истории: его сотрудничество с американцами относят к 1983 году. Поэтому высылку 1980 года нельзя объяснять его последующей изменой. Между революционным кризисом 1975-го, дипломатическим конфликтом 1980-го и провалом 1985-го лежат годы. Сведение этих эпизодов в одну сцену создало бы эффектный сюжет ценой утраты причин и последовательности.

20 Калугин меняет сторону публично

Путь Олега Калугина ведёт из американской командировки в московский аппарат разведки, затем в Ленинград и, наконец, в открытую политическую борьбу. В 1965–1970 годах он служил в советском посольстве в Вашингтоне; в 1973–1980 годах возглавлял внешнюю контрразведку. С 1980 по 1987 год занимал должность первого заместителя начальника управления КГБ по Ленинграду и Ленинградской области. [40] Это было удаление из центрального аппарата, но не уход за пределы системы власти. Ленинградское управление оставалось крупным органом государственной безопасности.

Важен характер последующего разрыва. Начальник внешней контрразведки знает организацию, методы и людей. Публичное выступление такого человека приобретает вес независимо от того, насколько справедлива каждая его оценка. Он переносит в политический спор авторитет свидетеля изнутри. Для его противников это выглядит как нарушение профессиональной солидарности; для новых союзников становится подтверждением того, что изменения проникли в самую закрытую часть государства.

В «Прощай, Лубянка!» Калугин описывает конкретный вход в демократическое движение. По его рассказу, 26 февраля 1990 года, получив удостоверение генерала запаса, он пришёл к Юрию Афанасьеву и предложил помощь. В июне с ним связался Игорь Чубайс. Они встретились ночью на улице, обсудили содержание будущего выступления и условились до последнего момента не раскрывать появление генерала на конференции. 16 июня Калугин выступил на конференции «Демократической платформы в КПСС». Это свидетельство участника, включая его собственную драматизацию событий. [41]

У этой сцены есть деталь, которую нельзя потерять: Чубайс здесь Игорь. Экономический кружок, о котором пойдёт речь дальше, связан с Анатолием Чубайсом. Контакт 1990 года не доказывает руководство Калугина семинарами экономистов четырьмя годами раньше. Зато он показывает реальный способ политического перехода: личное знакомство, обсуждение выступления, предоставленная трибуна и публичный разрыв.

Дальше биография перестаёт быть только спором о реформе КГБ. После отъезда в США в 1995 году Калугин оказался участником американского судебного процесса. В июне 2001 года он дал показания по делу Джорджа Трофимоффа, бывшего полковника американской армии, обвинённого в работе на советскую разведку. [40; 42] В собственном объяснении Калугин утверждал, что подтвердил уже известные сведения. Для бывших коллег сам факт такого подтверждения означал выдачу человека, доверившегося службе. Эту коллизию зафиксировал современный событиям обзор RFE/RL. [43]

26 июня 2002 года Московский городской суд заочно приговорил Калугина к пятнадцати годам лишения свободы за государственную измену. [44] Приговор и свидетельские показания являются определёнными событиями. Они не устанавливают автоматически дату предполагаемой более ранней вербовки и не превращают всех его прежних знакомых в участников единой операции.

В книге о Матузове этот путь нужен как самостоятельная биография обращения профессионального знания в политический ресурс. Обоим пришлось искать место после разрушения прежнего порядка. Но содержание их публичной работы нельзя уравнять одним словом «оппозиция». Один бывший руководитель разведки свидетельствовал в иностранном суде о советском источнике. Другой дипломат продолжил объяснять арабской аудитории российскую политику и спорить о её направлении. Оценивать эти траектории следует по поступкам, которые можно назвать, датировать и проверить.

21 От научного обмена к выбору государства

В истории будущих российских реформаторов международный институт появляется раньше ленинградского семинара. В октябре 1972 года представители двенадцати стран подписали в Лондоне устав Международного института прикладного системного анализа, IIASA. Австрия предоставила ему дворец в Лаксенбурге под Веной. Проект вырос из договорённостей о научном сотрудничестве между Востоком и Западом. [45] Советским участником его создания был Джермен Гвишиани, заместитель председателя Государственного комитета по науке и технике. [46]

В Москве в 1976 году возник Всесоюзный научно-исследовательский институт системных исследований, ВНИИСИ, под эгидой ГКНТ и Академии наук СССР. Гвишиани возглавлял его до 1992 года; затем директором стал Станислав Емельянов. В том же году институт получил название Института системного анализа РАН. [47] Международный институт в Австрии и советский институт в Москве были связанными, но различными организациями. Их историю нельзя описать как перемещение одного учреждения между двумя столицами.

В этих контактах существенна сама инфраструктура обмена. Она давала доступ к иностранным коллегам, сравнительным исследованиям и языку, на котором хозяйство можно было обсуждать вне привычных ведомственных границ. Для государства такой обмен обещал полезное знание; для специалистов расширял пространство профессиональной самостоятельности. Последующий политический выбор участников требует отдельного объяснения. Из цели научного сотрудничества 1972 года не следует заранее написанная программа правительства 1992-го.

«Змеиная горка» была названием базы под Ленинградом, где в 1986 году встретились московская и ленинградская группы экономистов. В опубликованной истории семинара, опирающейся на воспоминания участников, организатором назван Сергей Васильев; идея провести собственную встречу возникла после его совместного с Анатолием Чубайсом посещения другой экономической школы. На следующем этапе, в 1987 году, большая встреча проходила уже в Лосеве. [48] Поэтому выражение «клуб “Змеиная горка”» удобно как образ, но скрывает смену мест, участников и организационных форм.

Тезис о прямом наставничестве Калугина над этим кругом действительно существует. В августе 2021 года его высказал Евгений Спицын в интервью Виктору Кожемяко в «Правде». В соответствующем фрагменте не приведены приказ, отчёт, протокол либо свидетельство участника конкретной встречи с генералом. [49] Это атрибутированная версия историка, а не найденное распоряжение КГБ. Её повторение в нескольких перепечатках увеличивает число публикаций, но не число независимых свидетельств.

Гораздо твёрже документирован следующий поворот. В статье 2026 года Сергей Васильев относит семинар в австрийском Альпбахе к 9–13 сентября 1991 года, специально исправляя встречающуюся датировку августом. Он связывает встречу с Фондом Свободы и описывает подготовку декларации, текст которой написал Алексей Улюкаев. [50] В одной поздней публикации подпись к фотографии ошибочно помещает Альпбах в Швейцарию. Само место находится в Австрии. Это объясняет часть географической путаницы, но не исключает иных поездок участников, которые надо устанавливать отдельно.

28 сентября 1991 года в «Независимой газете» появился текст «Шанс для России — шанс для всех». Его подписали Пётр Авен, Сергей Васильев, Сергей Глазьев, Алексей Улюкаев, Анатолий Чубайс и Александр Шохин. Авторы отвергали слабый надреспубликанский экономический центр и предлагали пятнадцать самостоятельных центров принятия финансово-экономических решений. Они поддерживали освобождение цен, бюджетную жёсткость и переговоры о внешнем долге, одновременно допуская сохранение общего экономического пространства и отдельное оборонное соглашение. [51]

Вот документ, в котором спор о хозяйственном механизме становится выбором государственного устройства. Его авторы представляли решение как практический выход из паралича управления. Политическое следствие было шире: реформу следовало проводить на уровне республик, отказываясь от восстановления общего экономического центра. Для нашего расследования это гораздо содержательнее фотографии за одним столом. В документе указано, от какой конструкции отказываются и какую предлагают взамен.

Позднее Чубайс сам объяснял смысл Альпбахской декларации переориентацией с реформ СССР на реформы России после августовского путча. При этом он утверждал, что на мартовском референдуме голосовал за сохранение Союза. [52] Получается датируемый поворот позиции, а не необходимость приписывать участникам неизменный замысел на протяжении всей предшествующей жизни.

Португальская и советская истории соединяются здесь на уровне решений об институтах. В Лиссабоне спорили, какая власть будет проводить преобразования после революции. В 1991 году экономисты определяли, какая государственная власть вообще должна сохраниться как субъект реформы. Сходство вопросов не доказывает единого тайного руководства обеими историями. Оно даёт основание сравнить цену решений: кто получает право действовать, какие обязательства прежней системы признаются обременением и что остаётся от накопленного политического влияния после изменения самой конструкции государства.

22 Государство теряет память вместе с людьми

Матузов описывает возвращение к американскому направлению в конце советской эпохи как встречу с политикой, о которой раньше получал неполное представление. В Вашингтоне он занимался ближневосточными вопросами, общался с американскими дипломатами и представителями различных организаций. В собственных воспоминаниях он особо подчёркивает, что реальные американские контакты с арабским миром оказались гибче и шире, чем картина, складывавшаяся из некоторых поступавших в Москву сообщений. [2]

Это признание ценно своей профессиональной конкретностью. Человек, работавший внутри системы, обнаруживает пределы информации, которой система его снабжала. Он не утверждает, что прежде ничего не знал. Он говорит о несоответствии между реальностью и её привычным описанием. Именно такие несоответствия постепенно лишают государство способности предвидеть перемены.

В португальской истории Черняев критиковал чрезмерно благоприятное представление о возможностях коммунистов. В матузовском рассказе о Вашингтоне недостаточно ясным было понимание чужой дипломатической гибкости. В обоих случаях проблема касается качества перевода сложной действительности в язык руководящего доклада. Удобное описание способно пережить факты, которые давно должны были его изменить.

Дипломатическая память существует в документах, но не исчерпывается ими. В записке можно сохранить содержание встречи. Труднее сохранить понимание того, когда собеседник говорит официально, когда проверяет реакцию и когда способен выполнить обещание. Такие знания накапливаются через повторение контактов. Их носитель становится частью практической инфраструктуры государства.

После 1991 года разрыв советской системы изменил положение людей, чья профессия была встроена в неё. Исчезали учреждения, менялись приоритеты, прежние связи получали новую политическую оценку. Матузов рассказывает о продолжении работы вне прежней служебной траектории, через общественные контакты, деловое сотрудничество и участие в арабских медиа. [2]

Для него это история несостоявшегося продолжения карьеры, а не просто смены одной должности. Карьера означает возможность последовательно применять накопленный опыт внутри государственного дела, получать новые задачи и передавать знание следующим сотрудникам. Её разрыв может оставить человеку профессию, но лишить его институционального места. Именно такую потерю необходимо видеть за нейтральным выражением «ушёл со службы».

Причины кадровых решений требуют отдельной доказательной базы. Мемуары раскрывают восприятие участника, его конфликты и оценку происходившего. Они не заменяют кадровые документы. Поэтому профессиональная и нравственная линия Матузова в этой книге строится на прослеживаемом продолжении работы: он сохранил язык, контакты и тему, даже когда прежняя государственная траектория закончилась. Это наблюдаемое содержание верности делу, которое не нуждается в вымышленном приказе о наказании за убеждения.

В рассказе об Амине Жмайеле видно, что такая верность не исключала гибкости. Матузов умел искать разговор за пределами идеологически удобного круга. Поэтому его последующее несогласие с политическими переменами нельзя автоматически объяснять неспособностью приспособиться к любой новой ситуации. Адаптация метода и отказ от собственных основных убеждений представляют разные действия.

Здесь проходит важное различие между специалистом и конъюнктурным комментатором. Специалист может ошибаться, пересматривать выводы и спорить с коллегами. Но его работа имеет предмет, который существует дольше очередной политической формулы. Он возвращается к людям и странам, с которыми связан опытом. Репутация зависит от того, сохраняется ли у собеседников желание продолжать разговор после изменения власти и обстоятельств.

Матузов описывает создание общества дружбы и делового сотрудничества с арабскими странами и участие в телевизионных дискуссиях как продолжение этой работы. При этом востребованность эксперта не означает автоматического согласия с ним. Приглашение в эфир может выражать интерес к позиции, потребность в полемике или признание знания темы. Для оценки профессионального присутствия это всё равно существенно: человек остаётся участником разговора, который идёт за пределами его собственной страны. [2]

Для государства потеря такой памяти имеет отсроченную цену. Пока отношения не востребованы, отсутствие специалиста почти незаметно. Когда направление вновь становится важным, выясняется, что восстановить доверие административным назначением невозможно. Новый сотрудник получает должность сразу, а историю отношений приходится создавать заново. Иногда именно люди, продолжавшие работу вне официальной карьеры, сохраняют то, что учреждения перестали поддерживать.

23 Ливийский вопрос после Португалии

Португальский опыт не даёт универсального рецепта для последующих кризисов. Он учит ставить вопрос о том, что происходит с государством после поражения конкретной политической силы. В Португалии конфликт завершился формированием устойчивых учреждений и сохранением легального пространства для противников. В других случаях смена власти разрушала саму возможность общего порядка.

Ливия в 2011 году стала одним из таких испытаний. Матузов воспринимал события арабского мира через опасность внешнего использования внутренних конфликтов и разрушения государственности. В его мемуарах эта оценка выражена резко. Она отражает длительный опыт отношений с режимами и общественными силами региона, а также убеждение, что за обещанием освобождения может последовать значительно более тяжёлое положение. [2]

Однако документальное расследование не должно приписывать всем его оппонентам поддержку любого западного действия. В интервью, опубликованном 8 апреля 2011 года, Евгений Примаков связывал арабские протесты с внутренними социальными и политическими причинами. Одновременно он критиковал действия международной коалиции в Ливии как выход за пределы мандата и вмешательство в гражданскую войну. Он считал необходимым сохранить государственные структуры, даже предполагая уход Каддафи. [33]

Такое сочетание позиций принципиально. Разногласие о причинах протестов не означает согласия с военной интервенцией. Признание внутреннего недовольства не доказывает отрицания внешнего вмешательства. Если свести спор к двум неподвижным командам, исчезнет его реальное содержание: какие причины считать главными, какой инструмент допустим и что делать после устранения действующего руководителя.

В 2016 году комитет Палаты общин Великобритании по иностранным делам подверг ливийскую операцию резкой критике. В выводах указывалось на недостатки исходной разведывательной оценки, переход от ограниченной защиты гражданских лиц к смене режима и отсутствие последовательной стратегии для страны после Каддафи. Комитет связывал последствия с политическим и экономическим распадом, вооружённой борьбой и гуманитарным кризисом. [34]

Для нашего исследования эта критика особенно важна происхождением. Она возникла внутри государства, участвовавшего в операции. Это не означает, что парламентский доклад стал единственной бесспорной версией событий. Но он подтверждает: вопрос о разрыве между заявленной целью и последующей политикой поставлен не только внешними противниками вмешательства.

Португалия и Ливия позволяют различить два вида результата. В первом случае поражение радикальной линии сопровождалось закреплением общей политической системы. Во втором смена режима не была обеспечена устойчивым порядком, способным заменить прежний. Сходство лозунгов о свободе не отменяет различия институциональных последствий.

Именно на этом уровне матузовская тревога получает наиболее сильную формулировку. Она касается способности внешнего игрока отвечать за созданное им положение. Можно поддержать движение против действующей власти и не иметь возможности обеспечить совместную жизнь победителей. Можно разрушить командный центр и обнаружить, что он удерживал не только репрессии, но и систему исполнения повседневных государственных функций.

Из этого не следует обязанность защищать любого правителя навсегда. Следует обязанность понимать, какая организация сможет обеспечить безопасность, управление и политическое представительство после перемены. Вопрос о преемственности государства отличается от вопроса о личной судьбе его главы. Политика, не различающая их, способна назвать освобождением начало гораздо более длительного разрушения.

Португальские умеренные выиграли не только потому, что остановили соперников. Они участвовали в создании порядка, где конфликт мог продолжаться без общенациональной войны. Это существенная часть их исторического результата. Внешние покровители получают право говорить об успехе лишь в той мере, в какой их действия способствовали такому исходу, а не только устранению нежелательной силы.

Для специалиста, пережившего несколько смен политического языка, эта разница становится мерой суждения. Новое название операции не отменяет вопроса о последствиях. Сменившийся союзник не отменяет вопроса о его социальной опоре. А красивый прогноз не освобождает от необходимости представить день после победы.

24 Цена поражения и пределы ответственности

К концу расследования вопрос о советском дипломате получает определённый ответ. Документально установлена миссия партийного представителя Вадима Загладина, связанная с указаниями ЦК и рекомендацией Куньялу ограничить наступление. Установлено также, что западные правительства и политические организации работали с противоположными силами, а американское обещание помощи учитывалось португальскими руководителями во время ноябрьского кризиса. Эти факты позволяют говорить о внешнем воздействии на ход борьбы.

Но причинная картина шире одного визита. Колониальная война подорвала старый режим. Революция создала несколько конкурирующих источников власти. Выборы обнаружили преимущество социалистов над коммунистами. Армия раскололась по вопросу о дальнейшем курсе. Международные связи расширяли возможности одних участников и ограничивали ожидания других. Ноябрьский перелом закрепил поражение радикального военного крыла, после чего последовала многолетняя институциональная перестройка.

Для СССР это было ограничение возможного влияния в стратегически значимой европейской стране. Однако Португалия до революции не находилась в советской сфере. Москва утратила возможность расширения, а не потеряла уже принадлежавшую ей территорию или гарантированный союз. Такая точность меняет смысл слова «поражение». Неосуществившаяся возможность может быть исторически важной, но её нельзя представлять как возвращение противнику уже выигранного пространства.

Египетская история устроена иначе. Там СССР располагал крупным накопленным влиянием, а последующий курс Садата уменьшал его роль. Ангольская история показывает третью конфигурацию: после распада португальской империи возникло государство, руководство которого опиралось на советскую и кубинскую поддержку. Одновременность этих процессов заставляет рассматривать советскую внешнюю политику как выбор между направлениями и рисками, а не как одно неизменное намерение.

Личная ответственность сохраняется внутри этой сложности. Руководитель отвечает за качество информации, которую принимает, за проверку обещаний, которые даёт, и за последствия решений, которые способен предвидеть. Специалист отвечает за добросовестность анализа и готовность сообщать неудобное. Посланник отвечает за точность передачи поручения и собственное влияние на его толкование. Разделение ответственности не означает её исчезновения.

Слово «предательство» становится обоснованным историческим выводом тогда, когда можно показать нарушенное обязательство и сознательный выбор против него. Иногда документы позволяют это сделать. В данном корпусе есть основания говорить об ограничении поддержки, аппаратной недооценке и расхождении интересов. Доказательства самостоятельного тайного срыва победы одним дипломатом здесь нет. Более сильная история возникает из того, что действительно произошло, а не из добавления отсутствующего признания.

Для сторонников Куньяла московская осторожность могла оставаться горьким опытом. Их чувство не нужно обесценивать. Оно принадлежит истории отношений и объясняет, почему позднее возникают рассказы об оставленной революции. Но память участника и исследовательское объяснение выполняют разные задачи. Первая сохраняет пережитую цену, второе устанавливает, какие действия к ней привели.

Сегодня, в 2026 году, португальская история возвращает внимание к качеству международных связей. Державы снова оценивают надёжность партнёров, государства стараются расширить самостоятельность, внешняя поддержка влияет на внутреннюю борьбу. Сходство механизмов не превращает нынешний мир в точную копию 1975 года. Оно позволяет задавать к новым заявлениям старые практические вопросы: что обещано, кто способен исполнить обещание и какой порядок останется после кризиса.

Рассказ о Матузове завершается для меня на уровне работы. В его мемуарной биографии человек из сибирского Колпашева проходит путь к арабскому языку, дипломатии и участию в международном разговоре. Затем прежняя служебная карьера обрывается, а профессиональное дело продолжается. В этом есть самостоятельная человеческая ценность, не зависящая от того, подтвердит ли история каждую его оценку.

Можно оставаться нужным, не занимая прежней должности. Можно сохранить собственные убеждения и продолжать разговаривать с людьми, которые их не разделяют. Можно пережить систему, давшую профессию, и не превратить память о ней в отказ от действующей жизни. Такой человек интересен для расследования именно потому, что его биография соединяет институциональную историю с личным решением продолжать.

Я начал с поручения отступить и пришёл к вопросу о том, что сохраняется после отступления. Партия, которая остаётся в политике. Государство, которое избегает войны. Специалист, который не прекращает работу. Ни один из этих результатов не исчерпывает историю, но каждый требует отдельной оценки. Внешняя политика становится зрячей тогда, когда за геополитическим счётом способна видеть эти разные человеческие исходы.

Матузов остаётся в этой истории человеком профессии. Его значение раскрывается в длительности участия, в памяти о собеседниках, в языке, позволяющем говорить с ними без посредника. Государственная востребованность направления может уменьшаться и возвращаться. Человек, который продолжал им заниматься, сохраняет возможность оказаться полезным в тот момент, когда эту работу вновь считают необходимой.

Источники и документальные примечания

[1] Анатолий Черняев. Дневник за 1975 год. Запись от 11 сентября. С. 34 PDF. Свидетельство сотрудника Международного отдела о миссии Загладина, директивах ЦК и качестве информации. Оценки мотивов руководства принадлежат Черняеву. Открыть источник

[2] Вячеслав Матузов. В кругу советской элиты. Полвека на дипломатической службе. Рукопись, предоставленная для исследования. Использованы воспоминания о работе в Ливане, Международном отделе, Вашингтоне и после завершения службы. Мемуарные эпизоды атрибутированы автору; частные разговоры не представлены как независимо подтверждённые стенограммы.

[3] Ассамблея Республики Португалии. A construção da Democracia 1974–1976. Официальная хронология революции, временных правительств, деколонизации и конституционного перехода. Отражает институциональную трактовку парламента. Открыть источник

[4] Nélson Pereira Pinto. Die Entstehung des portugiesischen Partido Socialista in Bad Münstereifel 1973. Фонд Фридриха Эберта, 19 апреля 2023. Даты основания партии и имена организаторов. История фонда является также его собственным рассказом о политическом участии. Открыть источник

[5] FRUS. Southern Africa. Документ 98. Американская оценка причин переворота и его африканских последствий. Разведывательная и дипломатическая оценка фиксирует взгляд составителя на момент событий. Открыть источник

[6] FRUS. Western Europe. Документ 149. Беседа Форда с Брандтом и Киссинджером. 27 марта 1975. Европейская поддержка социалистов и американские стратегические опасения. Примечание содержит сведения об одобрении тайной помощи с изъятыми подробностями. Открыть источник

[7] FRUS. Western Europe. Второе издание. Документ 139. 18 октября 1974. Обсуждение Португалии Фордом и Киссинджером, историческая аналогия с Керенским и решение о кандидатуре Карлуччи. Открыть источник

[8] FRUS. Western Europe. Второе издание. Документ 158. 12 августа 1975. Спор о возможностях умеренных, опасности правого выступления и допустимом риске. Не все обсуждённые предложения означают осуществлённые операции. Открыть источник

[9] FRUS. Western Europe. Второе издание. Документ 147. 19 марта 1975. Сценарная оценка возможного развития Португалии. Прогнозы отделены от последующих событий. Открыть источник

[10] Парламент Португалии. Eleições para a Assembleia Constituinte. Результаты выборов 25 апреля 1975: доли голосов и представительство партий. Учредительное собрание не тождественно всем органам революционной власти. Открыть источник

[11] Diário de Notícias. O dia em que Gromyko pediu calma a Portugal. Публикация 2004 года по переписке посла Мариу Невеша. Указанный архивный комплекс: Arquivo Histórico-Diplomático do MNE, processo 330/URS. Использована публикация документов, а не личный просмотр всего архивного дела. Открыть источник

[12] Понять португальскую революцию. Историческое исследование о взаимодействии военных, коммунистов и общественных движений. Использовано для контекста Группы девяти; трактовки автора не подменяют заявления участников. Открыть источник

[13] FRUS. Western Europe. Второе издание. Документ 160. 15 сентября 1975. Американское обсуждение возможной помощи, позиции европейцев и осторожности Соареша. Документ содержит изъятия. Открыть источник

[14] FRUS. Western Europe. Второе издание. Документ 162. 9 октября 1975. Письмо Джеймса Лоуэнстайна о состоянии программы политических действий. Отмечает непринятые предложения помощи. Открыть источник

[15] RTP Arquivos. Comunicado de Costa Gomes sobre o 25 de Novembro. Архивная карточка телесюжета от 26 ноября 1975. В тексте использованы подтверждённые метаданные и описание обращения, без вымышленной расшифровки. Открыть источник

[16] Алвару Куньял. Entrevista a O Jornal. Позиция лидера ПКП после ноябрьских событий: отрицание участия партии в плане захвата власти и защита политического решения. Заинтересованное свидетельство участника. Открыть источник

[17] Алвару Куньял. Речь в Кампу-Пекену 7 декабря 1975. Официальная публикация речи на сайте ПКП. Показывает объяснение поражения левого военного крыла и дальнейшую партийную тактику. Открыть источник

[18] Алвару Куньял. O 25 de Novembro. Глава из поздней книги Verdade e Mentira na Revolução de Abril. Оценка роли Мелу Антуниша дана от лица Куньяла. Открыть источник

[19] FRUS. Western Europe. Документ 169. Телеграмма Карлуччи. 5 декабря 1975. Сообщение о разговоре с Антунишем. Влияние американской поддержки на решимость правительства является выводом посла, а не независимым измерением. Открыть источник

[20] FRUS. Western Europe. Второе издание. Документ 124. Lajes Flights. 12 октября 1973. Запрос об использовании базы Лажеш для доставки помощи Израилю и португальские условия, отражённые в примечании. Открыть источник

[21] NATO History. Portugal and NATO. Институциональная история отношений Португалии с альянсом. Использована для членства и стратегической инфраструктуры, а не как нейтральная оценка всех участников революции. Открыть источник

[22] FRUS. Soviet Union. Документ 137. Записка Сонненфельдта и Хайленда. 28 марта 1975. Рекомендации Киссинджеру к встрече с Добрыниным. Соседство региональных вопросов подтверждает переговорную увязку, но не заключение тайного соглашения об обмене уступками. Открыть источник

[23] FRUS. Soviet Union. Документ 241. Запись о беседе Никсона и Роджерса 19 мая 1971 и египетско-советских отношениях. Условное предложение Садата не представлено как осуществлённый в тот день вывод персонала. Открыть источник

[24] FRUS. Arab-Israeli Crisis and War 1973. Документ 43. 30 марта 1973. Диниц пересказывает Киссинджеру советско-израильские контакты. Венские встречи проходили с израильским представителем; документ не даёт основания превращать их в вымышленную личную встречу с Меир в Вене. Открыть источник

[25] Office of the Historian. Shuttle Diplomacy and the Arab-Israeli Dispute 1974–1975. Исторический обзор соглашений о разъединении сил. Использован для последовательности переговоров и Синайского соглашения 4 сентября 1975. Открыть источник

[26] Office of the Historian. The Angola Crisis 1974–75. Справочный обзор участников и международного вмешательства. Служит основой краткого сопоставления ангольского и португальского исходов. Открыть источник

[27] FRUS. Southern Africa. Документ 129. 19 сентября 1975. Телеграмма Карлуччи о разговоре с Коштой Гомишем. Португальские объяснения и американские оценки в рукописи разделены. Открыть источник

[28] Wilson Center. Cold War Liberation. Представление исследования Наталии Телепневой о поддержке африканских движений и роли советских сотрудников среднего уровня. Полное содержание книги не заявлено как изученное. Открыть источник

[29] Конституция Португалии 1976 года. Первоначальный текст. Преамбула и исходная конституционная конструкция. Социалистическая направленность текста не приравнена к членству в советском блоке. Открыть источник

[30] Парламент Португалии. Revisão Constitucional. Официальный обзор реформ 1982 и 1989 годов. Позволяет отличить ноябрьский политический перелом от последующего изменения экономической модели. Открыть источник

[31] Совет Европейского союза. Историческая хронология. Вступление Португалии и Испании в Европейские сообщества 1 января 1986. Историческое название использовано в соответствии с периодом. Открыть источник

[32] Анатолий Черняев. Дневник за 1980 год. Июльская запись о несостоявшемся приёме Куньяла у Брежнева. Мотивы окружения Брежнева передаются как объяснение Черняева. Открыть источник

[33] Евгений Примаков. Международная коалиция вышла за рамки мандата ООН. Интервью, опубликованное 8 апреля 2011. Использовано для разграничения его оценки причин протестов и критики военной операции. Открыть источник

[34] Палата общин Великобритании. Libya Examination of intervention and collapse. Выводы Комитета по иностранным делам, 2016. Институциональная критика разведывательной оценки и отсутствия стратегии после смены режима. Открыть источник

[35] ФСБ за и против. № 3 за 2024 год. С. 28 PDF. Рассказ о задержании Геннадия Сметанина с воспоминаниями Владимира Зайцева. Указаны начало сотрудничества с американцами в 1983 и арест в 1985. Открыть источник

[36] Союз ветеранов спецназа ГРУ. Убойная жадность или смертельный яд в очках шпиона. Публикация о переданных Сметаниным категориях сведений. В тексте есть редакционные неточности; детали сверх узко использованного перечня не приняты автоматически. Это не опубликованный полный судебный акт. Открыть источник

[37] Agentura.ru. Геннадий Сметанин. Справочное изложение дела, роли Эймса и приговора от 1 июля 1986. Используется с атрибуцией, без утверждения о доступе к закрытому делу. Открыть источник

[38] US Department of State. Portugal Takes Action Against Four Soviets. Официальный американский перечень высылок. Запись от 20 августа 1980 с четырьмя именами и дипломатическими должностями. Дальнейшие назначения и двойная агентурная принадлежность этим документом не устанавливаются. Открыть источник

[39] RTP Arquivos. Revista de Acontecimentos de 1980. Описание архивного видео, фрагмент с отметки 37:02: прощание посла с четырьмя высылаемыми дипломатами. Открыть источник

[40] NEWSru.com. Биография бывшего генерала КГБ СССР Олега Калугина. 26 марта 2002. Использована хронология основных должностей и отъезда в США. Ошибочная конечная дата депутатства в публикации не воспроизводится. Открыть источник

[41] Олег Калугин. Прощай Лубянка. Глава VII, печатные страницы 307–310: Афанасьев, встреча с Игорем Чубайсом, выступление 16 июня 1990. Мемуарное свидетельство, а не независимый протокол. Открыть источник

[42] Коммерсантъ. Олег Калугин заочно предстанет перед судом. 6 мая 2002. Хроника обвинения и упоминание выступления на процессе Трофимоффа. Не используется как полный текст судебного приговора. Открыть источник

[43] RFE/RL. Business Watch, профиль Олега Калугина. 9 апреля 2002. Зафиксированы позиция Калугина относительно показаний и реакция на них. Оценки автора обзора не приняты за судебные выводы. Открыть источник

[44] UPI. Ex KGB general sentenced in absentia. 26 июня 2002. Сообщение о заочном приговоре и пятнадцатилетнем сроке. Открыть источник

[45] IIASA. History. Официальная история: учреждение в 1972 году двенадцатью странами, местонахождение в Лаксенбурге. Открыть источник

[46] IIASA. The founding of the institute. Роль Джермена Гвишиани и его должность в советском ГКНТ. Открыть источник

[47] ФИЦ Информатика и управление РАН. ИСА РАН 40 лет. 7 июня 2016. Создание ВНИИСИ в 1976 году, директора, переименование в 1992 году. Открыть источник

[48] Вестник Европы. Змеиная горка группа ученых становится командой реформаторов. Реконструкция на основе воспоминаний и фотографий участников. В статье есть ошибки в географической подписи и календарной формулировке; в рукописи они не повторяются. Открыть источник

[49] Евгений Спицын в беседе с Виктором Кожемяко. О некоторых пружинах антисоветского переворота. Правда, 13–16 августа 2021. Источник версии о наставничестве Калугина. В соответствующем фрагменте документальное обоснование не предъявлено. Открыть источник

[50] Сергей Васильев. Программы реформирования экономики и запуск экономических реформ в России. Вопросы теоретической экономики, 2026, №1, с.189–214. С.197–198: датировка Альпбаха 9–13 сентября 1991, организатор и авторство текста. Автор был участником событий. Открыть источник

[51] Шанс для России шанс для всех. Альпбахская декларация. Перепечатка текста из Независимой газеты за 28 сентября 1991. Во вступлении приведена другая датировка конференции; она отделена от самого документа и сопоставлена с уточнением Васильева. Открыть источник

[52] Коммерсантъ. Анатолий Чубайс Я известный либеральный империалист. Интервью 2021 года. Рассказ Чубайса о переходе к программе реформ России после августовского путча; свидетельство его собственной интерпретации. Открыть источник

Bring Your Own API Key: A Simple Guide to Building Apps with AI

promptxl — Fri, 2 Oct 2026 06:46:48 +0000

Artificial intelligence is changing how people create websites, tools, and digital products. However, building an AI-powered application often requires access to an AI service through an API. For beginners, API keys can sound technical and complicated. The Bring Your Own API Key approach makes this process easier by allowing users to connect their own AI provider account to an app-building platform such as Promptxl.

What Does “Bring Your Own API Key” Mean?

Bring Your Own API Key means that instead of relying entirely on a platform’s shared AI account, you use an API key from your preferred AI provider. The key acts like a secure credential that allows your application to communicate with an AI model.

With Promptxl, users can create AI-powered applications while connecting their own supported API credentials. This can provide greater control over how an application uses AI services.

Why Use Your Own API Key?

Using your own API key can make AI app development more flexible. You can choose the provider and model that best fits your application's requirements, budget, and performance needs.

Bring your own API key setup can also make it easier to monitor your own API usage and understand where AI-related costs are coming from. Instead of treating AI as a mysterious background feature, developers can manage it as part of their application's infrastructure.

How to Use an API Key with Promptxl

The basic process is straightforward. First, create an account with an AI API provider that offers the model or service you need. Next, generate an API key from the provider's dashboard.

Then, add the API credential to the appropriate Promptxl configuration area and build your application around the AI functionality you want. Depending on the app, this might include AI chat, content generation, summarization, customer support, or other intelligent features.

Important API Key Security Tips

API keys should always be treated as sensitive credentials. Never publish a private key in website code, public repositories, screenshots, or documentation.

For production applications, developers should use secure server-side storage, environment variables, access controls, and key rotation practices. Limiting permissions and monitoring usage can also reduce the impact of accidental exposure.

Benefits of Building AI Apps with BYOK

Bring your own API key workflow can provide flexibility, cost visibility, provider choice, and greater control over AI integrations. It is particularly useful for entrepreneurs, developers, agencies, and businesses that want to experiment with custom AI applications without building every component from scratch.

Promptxl can simplify the app-building process so users can focus more on their application's purpose, user experience, and functionality.

Frequently Asked Questions

1. What does "bring your own API key" mean in an AI app builder?

It means you connect your own account from an AI provider, like OpenAI, Anthropic (Claude) or Google (Gemini), instead of buying credits from the app builder. The builder does the work of turning your ideas into an app, and your AI provider charges you directly for what you use. With PromptXL, the platform itself is free. You bring your key, and you only pay your AI provider.

2. What is an API key, in simple words?

An API key is like a password that lets one app talk to another. When you create an account with an AI provider such as OpenAI or Anthropic, they give you a long code. You paste that code into a tool like PromptXL, and the tool can then use that AI model on your behalf. Your usage is billed to your own provider account.

3. Where do I get an API key for OpenAI, Claude or Gemini?

Each provider has its own developer dashboard. For OpenAI, sign in at platform.openai.com. For Claude, use the Anthropic Console at console.anthropic.com. For Gemini, use Google AI Studio. Sign up, add a payment method if the provider asks, and create a new key. Copy it and keep it somewhere safe, because most providers only show the full key once.

4. Is there an AI app builder that is free if I use my own API key?

Yes. PromptXL is free to use. You sign up, connect your own API key from a provider like OpenAI, Anthropic or Google, and start building. There are no platform credits and no markup on your AI usage. You only pay your AI provider for what you actually use.

5. Why would I use my own API key instead of the builder's credits?

Three simple reasons: cost, control and freedom. Credits often cost more than the AI usage behind them, and they can run out in the middle of a project. With your own key, you pay the provider's normal price, you can see exactly what you spend, and you can choose which AI model you want to use.

6. Is it safe to paste my API key into an app builder?

It is safe when you use a trusted platform and follow a few simple habits. Set a monthly spending limit in your provider's dashboard, never share your key in public places like social media or public code, and create a new key if you ever think the old one was exposed. Add the API credential to the appropriate Promptxl configuration area and build your application around the AI functionality you want. Depending on the app, this might include AI chat, content generation, summarization, customer support, or other intelligent features.

7. Can I use more than one AI provider in the same app builder?

With a bring-your-own-key builder, often yes. You can add keys from different providers and pick the model that suits each task. Some people use one model for planning and another for writing code. On PromptXL, you can connect the provider you already use.

8. Do I need a paid plan with OpenAI or Anthropic to use my own key?

You do not need a monthly chat subscription like ChatGPT Plus or Claude Pro. API usage is billed separately, on a pay-as-you-go basis. Most providers ask you to add a payment method or some prepaid credit to your developer account before the key will work. Note that a ChatGPT or Claude chat subscription does not include API access.

9. How do I connect my own API key to an AI app builder?

It usually takes a minute. Create a key in your AI provider's dashboard, copy it, then open the settings of your app builder and paste it into the API key field. On PromptXL, you sign up, add your key, and you are ready to start building your first app.

10. What happens if my API key stops working?

The most common reasons are an empty balance, a spending limit you reached, or a key that was deleted or expired. Check your provider's billing page first, then check if the key is still active. If needed, create a new key and paste it into your builder again. Your projects stay the same; only the connection is refreshed.

Call to action: Ready to try it? PromptXL is free to use. Bring your own API key, sign up, and start building your first app today.

Kitchen Renovation Hamilton Ontario: Transform Your Kitchen with Kreative Construction & Renovations

Kreative Construction & Renovations — Wed, 30 Sep 2026 12:28:42 +0000

A kitchen is more than just a place to prepare meals—it is one of the most important spaces in your home for cooking, gathering, and creating memories. If your existing kitchen feels outdated, cramped, or inefficient, a professional Kitchen Renovation Hamilton Ontario project can transform the space into a functional and attractive part of your home. Kreative Construction & Renovations provides renovation solutions designed around your lifestyle, home, and renovation goals.

Why Consider a Kitchen Renovation?

Over time, kitchen cabinets can become worn, countertops may show signs of damage, and outdated layouts can make everyday tasks inconvenient. Renovating your kitchen provides an opportunity to improve both appearance and functionality. From updating finishes to completely changing the layout, a well-planned renovation can create a more comfortable and efficient environment.

Homeowners in Hamilton, Ontario can also use a renovation to address storage challenges, improve lighting, update flooring, and introduce modern design features that complement the rest of the home.

Customized Kitchen Design and Planning

Successful kitchen renovations begin with careful planning. Kreative Construction & Renovations can help homeowners consider important elements such as cabinet placement, countertop space, storage, appliances, lighting, flooring, and overall kitchen flow.

A customized approach allows the renovation to reflect your personal preferences rather than relying on a one-size-fits-all design. Whether you prefer a modern, traditional, minimalist, or transitional kitchen, thoughtful planning helps bring the desired style together with practical functionality.

Improve Kitchen Functionality and Storage

A beautiful kitchen should also be easy to use. Renovation planning can focus on creating better movement between cooking, preparation, cleaning, and storage areas. Additional cabinets, improved pantry solutions, islands, drawers, and strategically positioned shelving can help make better use of available space.

For smaller Hamilton kitchens, smart storage and efficient layouts can make the room feel more organized without requiring unnecessary expansion.

Upgrade Cabinets, Countertops, and Finishes

Cabinets and countertops strongly influence the appearance of a kitchen. Replacing outdated cabinets or refreshing existing ones can create a noticeable visual improvement. New countertops can provide additional preparation space while complementing the colour and style of the cabinetry.

Other finishing elements—including backsplash, flooring, hardware, lighting, and fixtures—can be coordinated to create a cohesive kitchen design.

Professional Kitchen Renovation in Hamilton, Ontario

Choosing an experienced renovation contractor is an important part of the process. Kreative Construction & Renovations focuses on combining practical construction with design considerations to help homeowners create kitchens suited to their everyday needs.

From initial planning and material selection to construction and finishing details, professional coordination can help keep the renovation organized and focused on quality workmanship.

Frequently Asked Questions

1. How long does a kitchen renovation take in Hamilton, Ontario?

The timeline depends on the size and complexity of the project, selected materials, layout changes, and required construction work. A detailed project plan can provide a more accurate timeframe.

2. Can I change my kitchen layout?

Yes. Depending on the home's structure, a renovation may include changing cabinet layouts, adding an island, improving storage, or modifying other elements. Structural and plumbing considerations should be assessed before construction.

3. Can a small kitchen be renovated effectively?

Absolutely. A small kitchen can benefit from efficient storage, appropriate lighting, space-saving cabinetry, and a carefully planned layout.

4. What should I consider before starting a kitchen renovation?

Consider your budget, preferred design style, storage requirements, appliance placement, materials, lighting, functionality, and the overall scope of construction.

5. Why choose Kreative Construction & Renovations?

Kreative Construction & Renovations can help homeowners plan and complete kitchen renovation projects with attention to functionality, design, craftsmanship, and the specific requirements of their homes.

Conclusion

A thoughtfully planned Kitchen Renovation Hamilton Ontario project can improve the way your kitchen looks, feels, and functions. With customized planning, quality materials, practical layouts, and professional workmanship, Kreative Construction & Renovations can help turn an outdated kitchen into a welcoming and functional space designed for everyday living.

Designer Type Body Oils: Luxury-Inspired Fragrance for Everyday Wear

fullrackbodyoils — Wed, 30 Sep 2026 09:58:52 +0000

Introduction to Designer Type Body Oils

Designer type body oils offer a convenient way to enjoy rich, sophisticated fragrances without relying on traditional sprays or perfumes. At Full Rack Body Oils, fragrance enthusiasts can explore luxurious scent profiles inspired by popular designer fragrance styles. These body oils are designed for easy application and can become a practical part of your daily grooming and fragrance routine.

What Are Designer Type Body Oils?

Designer type body oils are concentrated fragrance oils created around familiar luxury-inspired scent profiles. They can feature combinations of floral, fruity, woody, spicy, fresh, or oriental-inspired notes. Unlike alcohol-based sprays, body oils are applied directly to the skin in small amounts, allowing fragrance to develop gradually throughout the day.

At Full Rack Body Oils, these oils provide an accessible option for customers who enjoy sophisticated fragrance experiences while looking for an alternative to traditional perfume sprays.

Benefits of Designer Type Body Oils

Long-Lasting Fragrance Experience

Because fragrance oils are concentrated, a small application can provide a noticeable scent experience. Applying the oil to pulse points such as the wrists, neck, and behind the ears can help release the fragrance naturally.

Easy and Convenient Application

Body oils are simple to apply and easy to carry. Their compact format makes them suitable for everyday use, travel, or refreshing your fragrance during the day.

Variety of Fragrance Profiles

Designer type body oils are available in many fragrance styles. Whether you prefer fresh citrus notes, sweet gourmand aromas, elegant florals, warm woods, or spicy blends, there are different profiles to match individual preferences.

A More Personal Fragrance Routine

Body oils interact with individual skin chemistry, meaning the same fragrance may smell slightly different from one person to another. This creates a more personalized fragrance experience.

Designer Type Body Oils vs. Traditional Perfumes

Traditional perfumes are commonly delivered through alcohol-based sprays, while body oils use an oil-based fragrance format. Perfumes can provide an immediate fragrance cloud after spraying, whereas body oils are generally applied closer to the skin. The right choice depends on your preferred application method, fragrance strength, and daily routine.

How to Apply Designer Type Body Oils

For the best fragrance experience, apply a small amount to clean, dry skin. Focus on pulse points such as the wrists, neck, and behind the ears. Avoid excessive application—a little body oil can go a long way. You can also allow the fragrance to settle naturally instead of rubbing the application area vigorously.

Why Choose Full Rack Body Oils?

Full Rack Body Oils provides fragrance-focused options for customers who enjoy designer-inspired scent profiles. With different aromas and fragrance styles to explore, shoppers can find body oils suited to everyday wear, special occasions, or personal fragrance collections.

Frequently Asked Questions

Are designer type body oils the same as designer perfumes?

No. Designer type body oils are fragrance oils inspired by designer-style scent profiles. They are not necessarily the original designer fragrances.

How should I use body oil?

Apply a small amount to pulse points such as your wrists, neck, and behind your ears.

Can I wear body oils every day?

Yes, body oils can be incorporated into a daily fragrance routine. Choose a scent that suits your personal preference and occasion.

How much body oil should I apply?

Start with a small amount and add more only if needed. Fragrance oils are concentrated, so a little can be sufficient.

Where can I find designer type body oils?

Explore the selection of Designer type body oils from Full Rack Body Oils to discover fragrance-inspired options for your personal collection.

Margaret Tatcher about sovereignity

Naila Qalqili — Tue, 29 Sep 2026 19:02:09 +0000

1988 Sep 20 Tu

Margaret Thatcher

Speech to the College of Europe ("The Bruges Speech")

Prime Minister

Prime Minister, Rector, Your Excellencies, Ladies and Gentlemen:

First, may I thank you for giving me the opportunity to return to Bruges and in very different circumstances from my last visit shortly after the Zeebrugge Ferry disaster, when Belgian courage and the devotion of your doctors and nurses saved so many British lives.

And second, may I say what a pleasure it is to speak at the College of Europe under the distinguished leadership of its Professor LukaszewskiRector.

The College plays a vital and increasingly important part in the life of the European Community.

And third, may I also thank you for inviting me to deliver my address in this magnificent hall.

What better place to speak of Europe's future than a building which so gloriously recalls the greatness that Europe had already achieved over 600 years ago.

Your city of Bruges has many other historical associations for us in Britain. Geoffrey Chaucer was a frequent visitor here.

And the first book to be printed in the English language was produced here in Bruges by William Caxton.

BRITAIN AND EUROPE

Mr. Chairman, you have invited me to speak on the subject of Britain and Europe. Perhaps I should congratulate you on your courage.

If you believe some of the things said and written about my views on Europe, it must seem rather like inviting Genghis Khan to speak on the virtues of peaceful coexistence!

I want to start by disposing of some myths about my country, Britain, and its relationship with Europe and to do that, I must say something about the identity of Europe itself.

Europe is not the creation of the Treaty of Rome.

Nor is the European idea the property of any group or institution.

We British are as much heirs to the legacy of European culture as any other nation. Our links to the rest of Europe, the continent of Europe, have been the dominant factor in our history.

For three hundred years, we were part of the Roman Empire and our maps still trace the straight lines of the roads the Romans built.

Our ancestors—Celts, Saxons, Danes—came from the Continent. [end p1]

Our nation was—in that favourite Community word— “restructured” under the Norman and Angevin rule in the eleventh and twelfth centuries.

This year, we celebrate the three hundredth anniversary of the glorious revolution in which the British crown passed to Prince William of Orange and Queen Mary.

Visit the great churches and cathedrals of Britain, read our literature and listen to our language: all bear witness to the cultural riches which we have drawn from Europe and other Europeans from us.

We in Britain are rightly proud of the way in which, since Magna Carta in the year 1215, we have pioneered and developed representative institutions to stand as bastions of freedom.

And proud too of the way in which for centuries Britain was a home for people from the rest of Europe who sought sanctuary from tyranny.

But we know that without the European legacy of political ideas we could not have achieved as much as we did.

From classical and mediaeval thought we have borrowed that concept of the rule of law which marks out a civilised society from barbarism.

And on that idea of Christendom, to which the Rector referred—Christendom for long synonymous with Europe—with its recognition of the unique and spiritual nature of the individual, on that idea, we still base our belief in personal liberty and other human rights.

Too often, the history of Europe is described as a series of interminable wars and quarrels.

Yet from our perspective today surely what strikes us most is our common experience. For instance, the story of how Europeans explored and colonised—and yes, without apology—civilised much of the world is an extraordinary tale of talent, skill and courage.

But we British have in a very special way contributed to Europe.

Over the centuries we have fought to prevent Europe from falling under the dominance of a single power.

We have fought and we have died for her freedom.

Only miles from here, in Belgium, lie the bodies of 120,000 British soldiers who died in the First World War.

Had it not been for that willingness to fight and to die, Europe would have been united long before now—but not in liberty, not in justice.

It was British support to resistance movements throughout the last War that helped to keep alive the flame of liberty in so many countries until the day of liberation.

Tomorrow, King Baudouin will attend a service in Brussels to commemorate the many brave Belgians who gave their lives in service with the Royal Air Force—a sacrifice which we shall never forget.

And it was from our island fortress that the liberation of Europe itself was mounted.

And still, today, we stand together.

Nearly 70,000 British servicemen are stationed on the mainland of Europe.

All these things alone are proof of our commitment to Europe's future. [end p2]

The European Community is one manifestation of that European identity, but it is not the only one.

We must never forget that east of the Iron Curtain, people who once enjoyed a full share of European culture, freedom and identity have been cut off from their roots.

We shall always look on Warsaw, Prague and Budapest as great European cities.

Nor should we forget that European values have helped to make the United States of America into the valiant defender of freedom which she has become.

EUROPE'S FUTURE

This is no arid chronicle of obscure facts from the dust-filled libraries of history.

It is the record of nearly two thousand years of British involvement in Europe, cooperation with Europe and contribution to Europe, contribution which today is as valid and as strong as ever [sic].

Yes, we have looked also to wider horizons—as have others—and thank goodness for that, because Europe never would have prospered and never will prosper as a narrow-minded, inward-looking club.

The European Community belongs to all its members.

It must reflect the traditions and aspirations of all its members.

And let me be quite clear.

Britain does not dream of some cosy, isolated existence on the fringes of the European Community. Our destiny is in Europe, as part of the Community.

That is not to say that our future lies only in Europe, but nor does that of France or Spain or, indeed, of any other member.

The Community is not an end in itself.

Nor is it an institutional device to be constantly modified according to the dictates of some abstract intellectual concept.

Nor must it be ossified by endless regulation.

The European Community is a practical means by which Europe can ensure the future prosperity and security of its people in a world in which there are many other powerful nations and groups of nations.

We Europeans cannot afford to waste our energies on internal disputes or arcane institutional debates.

They are no substitute for effective action.

Europe has to be ready both to contribute in full measure to its own security and to compete commercially and industrially in a world in which success goes to the countries which encourage individual initiative and enterprise, rather than those which attempt to diminish them.

This evening I want to set out some guiding principles for the future which I believe will ensure that Europe does succeed, not just in economic and defence terms but also in the quality of life and the influence of its peoples. [end p3]

WILLING COOPERATION BETWEEN SOVEREIGN STATES

My first guiding principle is this: willing and active cooperation between independent sovereign states is the best way to build a successful European Community.

To try to suppress nationhood and concentrate power at the centre of a European conglomerate would be highly damaging and would jeopardise the objectives we seek to achieve.

Europe will be stronger precisely because it has France as France, Spain as Spain, Britain as Britain, each with its own customs, traditions and identity. It would be folly to try to fit them into some sort of identikit European personality.

Some of the founding fathers of the Community thought that the United States of America might be its model.

But the whole history of America is quite different from Europe.

People went there to get away from the intolerance and constraints of life in Europe.

They sought liberty and opportunity; and their strong sense of purpose has, over two centuries, helped to create a new unity and pride in being American, just as our pride lies in being British or Belgian or Dutch or German.

I am the first to say that on many great issues the countries of Europe should try to speak with a single voice.

I want to see us work more closely on the things we can do better together than alone.

Europe is stronger when we do so, whether it be in trade, in defence or in our relations with the rest of the world.

But working more closely together does not require power to be centralised in Brussels or decisions to be taken by an appointed bureaucracy.

Indeed, it is ironic that just when those countries such as the Soviet Union, which have tried to run everything from the centre, are learning that success depends on dispersing power and decisions away from the centre, there are some in the Community who seem to want to move in the opposite direction.

We have not successfully rolled back the frontiers of the state in Britain, only to see them re-imposed at a European level with a European super-state exercising a new dominance from Brussels.

Certainly we want to see Europe more united and with a greater sense of common purpose.

But it must be in a way which preserves the different traditions, parliamentary powers and sense of national pride in one's own country; for these have been the source of Europe's vitality through the centuries.

ENCOURAGING CHANGE

My second guiding principle is this: Community policies must tackle present problems in a practical way, however difficult that may be.

If we cannot reform those Community policies which are patently wrong or ineffective and which are rightly causing public disquiet, then we shall not get the public support for the Community's future development.

And that is why the achievements of the European Council in Brussels last February are so important. [end p4]

It was not right that half the total Community budget was being spent on storing and disposing of surplus food.

Now those stocks are being sharply reduced.

It was absolutely right to decide that agriculture's share of the budget should be cut in order to free resources for other policies, such as helping the less well-off regions and helping training for jobs.

It was right too to introduce tighter budgetary discipline to enforce these decisions and to bring the Community spending under better control.

And those who complained that the Community was spending so much time on financial detail missed the point. You cannot build on unsound foundations, financial or otherwise, and it was the fundamental reforms agreed last winter which paved the way for the remarkable progress which we have made since on the Single Market.

But we cannot rest on what we have achieved to date.

For example, the task of reforming the Common Agricultural Policy is far from complete.

Certainly, Europe needs a stable and efficient farming industry.

But the CAP has become unwieldy, inefficient and grossly expensive. Production of unwanted surpluses safeguards neither the income nor the future of farmers themselves.

We must continue to pursue policies which relate supply more closely to market requirements, and which will reduce over-production and limit costs.

Of course, we must protect the villages and rural areas which are such an important part of our national life, but not by the instrument of agricultural prices.

Tackling these problems requires political courage.

The Community will only damage itself in the eyes of its own people and the outside world if that courage is lacking.

EUROPE OPEN TO ENTERPRISE

My third guiding principle is the need for Community policies which encourage enterprise.

If Europe is to flourish and create the jobs of the future, enterprise is the key.

The basic framework is there: the Treaty of Rome itself was intended as a Charter for Economic Liberty.

But that it is not how it has always been read, still less applied.

The lesson of the economic history of Europe in the 70's and 80's is that central planning and detailed control do not work and that personal endeavour and initiative do.

That a State-controlled economy is a recipe for low growth and that free enterprise within a framework of law brings better results.

The aim of a Europe open to enterprise is the moving force behind the creation of the Single European Market in 1992. By getting rid of barriers, by making it possible for companies to operate on a European scale, we can best compete with the United States, Japan and other new economic powers emerging in Asia and elsewhere. [end p5]

And that means action to free markets, action to widenchoice, action to reduce government intervention.

Our aim should not be more and more detailed regulation from the centre: it should be to deregulate and to remove the constraints on trade.

Britain has been in the lead in opening its markets to others.

The City of London has long welcomed financial institutions from all over the world, which is why it is the biggest and most successful financial centre in Europe.

We have opened our market for telecommunications equipment, introduced competition into the market services and even into the network itself—steps which others in Europe are only now beginning to face.

In air transport, we have taken the lead in liberalisation and seen the benefits in cheaper fares and wider choice.

Our coastal shipping trade is open to the merchant navies of Europe.

We wish we could say the same of many other Community members.

Regarding monetary matters, let me say this. The key issue is not whether there should be a European Central Bank.

The immediate and practical requirements are:

to implement the Community's commitment to free movement of capital—in Britain, we have it;

and to the abolition through the Community of exchange controls—in Britain, we abolished them in 1979;

to establish a genuinely free market in financial services in banking, insurance, investment;

and to make greater use of the ecu.

This autumn, Britain is issuing ecu-denominated Treasury bills and hopes to see other Community governments increasingly do the same.

These are the real requirements because they are what the Community business and industry need if they are to compete effectively in the wider world.

And they are what the European consumer wants, for they will widen his choice and lower his costs.

It is to such basic practical steps that the Community's attention should be devoted.

When those have been achieved and sustained over a period of time, we shall be in a better position to judge the next move.

It is the same with frontiers between our countries.

Of course, we want to make it easier for goods to pass through frontiers.

Of course, we must make it easier for people to travel throughout the Community.

But it is a matter of plain common sense that we cannot totally abolish frontier controls if we are also to protect our citizens from crime and stop the movement of drugs, of terrorists and of illegal immigrants. [end p6]

That was underlined graphically only three weeks ago when one brave German customs officer, doing his duty on the frontier between Holland and Germany, struck a major blow against the terrorists of the IRA.

And before I leave the subject of a single market, may I say that we certainly do not need new regulations which raise the cost of employment and make Europe's labour market less flexible and less competitive with overseas suppliers.

If we are to have a European Company Statute, it should contain the minimum regulations.

And certainly we in Britain would fight attempts to introduce collectivism and corporatism at the European level—although what people wish to do in their own countries is a matter for them.

EUROPE OPEN TO THE WORLD

My fourth guiding principle is that Europe should not be protectionist.

The expansion of the world economy requires us to continue the process of removing barriers to trade, and to do so in the multilateral negotiations in the GATT.

It would be a betrayal if, while breaking down constraints on trade within Europe, the Community were to erect greater external protection.

We must ensure that our approach to world trade is consistent with the liberalisation we preach at home.

We have a responsibility to give a lead on this, a responsibility which is particularly directed towards the less developed countries.

They need not only aid; more than anything, they need improved trading opportunities if they are to gain the dignity of growing economic strength and independence.

EUROPE AND DEFENCE

My last guiding principle concerns the most fundamental issue—the European countries' role in defence.

Europe must continue to maintain a sure defence through NATO.

There can be no question of relaxing our efforts, even though it means taking difficult decisions and meeting heavy costs.

It is to NATO that we owe the peace that has been maintained over 40 years.

The fact is things are going our way: the democratic model of a free enterprise society has proved itself superior; freedom is on the offensive, a peaceful offensive the world over, for the first time in my life-time.

We must strive to maintain the United States' commitment to Europe's defence. And that means recognising the burden on their resources of the world role they undertake and their point that their allies should bear the full part of the defence of freedom, particularly as Europe grows wealthier.

Increasingly, they will look to Europe to play a part in out-of-area defence, as we have recently done in the Gulf.

NATO and the Western European Union have long recognised where the problems of Europe's defence lie, and have pointed out the solutions. And the time has come when we must give substance to our declarations about a strong defence effort with better value for money. [end p7]

It is not an institutional problem.

It is not a problem of drafting. It is something at once simpler and more profound: it is a question of political will and political courage, of convincing people in all our countries that we cannot rely for ever on others for our defence, but that each member of the Alliance must shoulder a fair share of the burden.

We must keep up public support for nuclear deterrence, remembering that obsolete weapons do not deter, hence the need for modernisation.

We must meet the requirements for effective conventional defence in Europe against Soviet forces which are constantly being modernised.

We should develop the WEU, not as an alternative to NATO, but as a means of strengthening Europe's contribution to the common defence of the West.

Above all, at a time of change and uncertainly in the Soviet Union and Eastern Europe, we must preserve Europe's unity and resolve so that whatever may happen, our defence is sure.

At the same time, we must negotiate on arms control and keep the door wide open to cooperation on all the other issues covered by the Helsinki Accords.

But let us never forget that our way of life, our vision and all we hope to achieve, is secured not by the rightness of our cause but by the strength of our defence.

On this, we must never falter, never fail.

THE BRITISH APPROACH

Mr. Chairman, I believe it is not enough just to talk in general terms about a European vision or ideal.

If we believe in it, we must chart the way ahead and identify the next steps.

And that is what I have tried to do this evening.

This approach does not require new documents: they are all there, the North Atlantic Treaty, the Revised Brussels Treaty and the Treaty of Rome, texts written by far-sighted men, a remarkable Belgian—Paul Henri Spaak—among them.

However far we may want to go, the truth is that we can only get there one step at a time.

And what we need now is to take decisions on the next steps forward, rather than let ourselves be distracted by Utopian goals.

Utopia never comes, because we know we should not like it if it did.

Let Europe be a family of nations, understanding each other better, appreciating each other more, doing more together but relishing our national identity no less than our common European endeavour.

Let us have a Europe which plays its full part in the wider world, which looks outward not inward, and which preserves that Atlantic community—that Europe on both sides of the Atlantic—which is our noblest inheritance and our greatest strength.

May I thank you for the privilege of delivering this lecture in this great hall to this great college (applause).

Billionaire entrepreneur Andrey Melnichenko: The New World will be defined by sovereignty

Andrey Matuzov — Sat, 26 Sep 2026 19:23:21 +0000

Dimitri Simes: This is a special analytical edition of “The Great Game.” We will talk with Andrey Igorevich Melnichenko – a very successful entrepreneur. Like every successful entrepreneur of a large scale, he is under Western sanctions, the grounds for which I long ago stopped trying to understand. Recently, a major piece was devoted to him in the English magazine The Economist – a publication that is not known for its sympathies toward Russia. The article acknowledges that Andrey Igorevich is not an opponent of the Russian authorities and does not try to present himself as an opponent of the war. At the same time, he is spoken of with great respect – as a serious, thoughtful person and, as I want to add, a true patriot of Russia. In your interview and the article published in The Economist, you expressed, from my point of view, a whole series of reasonable thoughts about why the West should not try to inflict a defeat on Russia and how such attempts could harm the West itself. But we are primarily interested in the extent to which the West is capable of listening to reasonable arguments. What is required for your voice to be heard there and, more broadly, the voice of Russia? So far, I – as, it seems to me, both the Russian authorities and analysts like me – have the impression that we are heard, but at the same time they think only about how to refute and ignore our arguments. What is your impression?

Andrey Melnichenko: There is probably no simple answer here. Indeed, today Western elites in general treat Russia, to put it mildly, in an unfriendly manner. This, of course, imposes certain constraints. But should we try to change such an attitude? Are there any chances of changing it? I think the question should be posed differently. To force oneself to be understood or liked is not quite the right task. It is far more correct to change the balance of risks and interests that has developed between us and the West. It is precisely work on changing this balance that should be the goal of continuing dialogue through all available channels of communication.

Dimitri Simes: It seems to me that for a person like you, it is rather difficult to conduct a dialogue with European elites. You are a physicist, in your early youth you became a successful entrepreneur, an international businessman. You think logically and systematically, you analyze risks and opportunities. But a whole series of analysts, including me, have the impression that European elites easily depart from logic and even forget about their own interests. Russophobia prevents them from thinking rationally. What is your impression? Are these elites with whom it is even possible to conduct a real dialogue?

Andrey Melnichenko: I think that the notion of a “united West” does not exist. The West, like any complex society and any complex structure, is fragmented. It is divided in terms of various political and economic interests. It is a conglomeration of interests. The task is to understand these interests. To understand does not mean to conform to them. One must always proceed from one’s own interests. But by understanding the language of the interlocutor, one can, as I already said, change the balance of risks and interests. That is probably what one should be doing.

Dimitri Simes: From my point of view, this is a very rational thought. But you also noted in your interview and article for The Economist that in order for your arguments to be heard, it is necessary to convince the interlocutor of the ability to defend one’s own positions and of readiness to show firmness. On the other hand, you expressed concern that further escalation could lead to an expansion of the conflict and to the most unpleasant – possibly catastrophic – consequences. Yesterday I read a speech by U.S. Secretary of State Marco Rubio. He essentially repeats your thoughts: there is a real danger of escalation that probably no one wants and that no one needs. But such a danger exists, and it must be reckoned with. How, in your view, can one simultaneously demonstrate resolve and avoid dangerous escalation?

Andrey Melnichenko: If there were a simple answer, it would probably already have been found. But there is no simple answer here. It seems to me that the very structure of negotiations and dialogue must to a certain extent be changed. It should be looked at somewhat differently. What are classical structures of negotiations like? There is a deal, when the parties try to find benefit for each of them. There are negotiations in the course of which the parties seek compromises, the possibility of avoiding something or, on the contrary, finding something in common. But there also exists such a structure of conversation as a project. How does a project differ from the previous two types? In this case, the initial conditions – where you are – and the final goal are more or less clear. And the goal in this case is obvious: to find the possibility of coexistence in a new world that is becoming increasingly unsafe. It is precisely the word “project” that probably describes the method that should be used here. Negotiations are when you sit on opposite sides of the table and resolve your issues by comparing positions. And a project is when you sit on one side of the table, and on the other side is the problem. The solution to the problem may be unknown, but if it is formulated what exactly needs to be solved, and the two sides work together on this task, a solution, as a rule, is found. Sometimes it turns out to be the most unexpected.

Dimitri Simes: Provided that both sides are interested in finding a solution. When I read about you, familiarized myself with what you wrote, and listen to you now, I imagine that you could be very effective in a conversation with Henry Kissinger or Richard Nixon. But when I think about the current European elites, I am not sure about that. I never personally met Ambassador Anatoly Dobrynin, but I know that he was a man of great intellect and a true professional. Not only Kissinger, but also Nixon, as president, regularly met with him. I am trying to imagine Dobrynin talking with President Biden. And even more so Dobrynin in a conversation with Chancellor Merz. These are people of completely different intellect and completely different type. How does one deal with those who are not ready to seek constructive solutions, even if such a solution serves their interests?

Andrey Melnichenko: There are two formulas here. The first is to change the balance of risks and opportunities.

Dimitri Simes: But then the danger of escalation appears.

Andrey Melnichenko: The key word is “balance.” To go only in one direction, without taking the other into account, means destroying the balance. To seek balance is something else: to find certain solutions. You have just focused attention on the role of leaders — Biden, Nixon, and others. In the Russian and Western traditions there is a tendency to personify the activity of such large political subjects as the state, linking it to the actions of leaders. But that is not quite so. Society is far more complex. A leader far from always determines the course of history. To a certain extent, the archetype of a leader corresponds to the state of society at a particular moment. For example, in the Russian — or, more precisely, civilizational — tradition, the concept of a leader is connected with the concept of mission. There is a historical mission, and the leader must correspond to it. Therefore, in the Russian consciousness, the view of a leader is at the same time a view of mission. We reason within this system of coordinates. In the democratic societies of the West it may be somewhat different. Personification there is less pronounced, and society is more fragmented. If you see that your interlocutor does not hear you, two questions arise here. Of course, there is a question for the interlocutor: it is more pleasant to deal with someone who understands you, shares your values and views. It is far more difficult to find solutions in a world that has become fragmented, where various interests, civilizational codes, and perceptions exist. But this is precisely the work that must be done.

Dimitri Simes: I can imagine your conversation with President Trump. He is, of course, a special person: self-absorbed, sometimes capricious, he likes to be unpredictable. But, like you, he has extensive experience in business. He understands: if a deal serves your interests, you need to seek creative solutions and a balance of interests. Therefore I can see how Trump often makes broad statements, sometimes issues threats in caricatured form. But in the end he understands that certain things cannot be done, and certain things must be done. This has led to a situation where, despite the fundamental and enduring contradictions between Moscow and Washington, the presidents of the two countries conduct a serious dialogue. It seems to me that Trump treats Vladimir Putin with respect. And I am sure that Putin treats Trump with respect and understanding — with open eyes regarding whose interests Trump represents and what can be expected from him. Putin behaves like a rational leader. But when I look at European leaders, I am not sure how far one can rely on them following Karl Marx’s formula: being determines consciousness. It seems to me that their consciousness is often disconnected from being. You rightly said that one should not focus too much on leaders: the real decision-making mechanisms in European countries are significantly more complex. But how does one understand the colossal sanctions imposed against Russia, especially in the energy sphere and, in particular, against Russian gas? It would seem that both for the population of Germany and for German business circles, Russia was a quite reliable partner. I, at least, have not seen complaints from German businessmen or consumers about how Russia acted as an economic partner of Germany. And all of this was so easily cast aside. Why?

Andrey Melnichenko: Because the world is more complex. Everything does not come down to a deal and economic benefit. If we speak about political processes in Europe as I understand them, society there is changing very quickly. Technologies are changing, the speed of information dissemination, the nature of challenges. All of this is happening extremely quickly. When changes happen quickly, uncertainty, fragmentation, and nervousness arise in society. A need appears to simplify what is happening, to find some explanation for it. One of the simplest ways is to find an image of an enemy, an external enemy. Such an image allows society to be consolidated and internal contradictions to be held in check. Unfortunately, in the perception of a number of European countries, we have become such an enemy. Russia has turned into a convenient enemy for the elites of these societies — into an instrument for consolidating political unity. In my view, this is precisely what happened. This is a big problem, because in such a situation emotions defeat rationality. If we speak about the logic of President Trump, you indeed described him as a businessman. But there exist different ways of doing business. There is a method that Trump himself described in detail in the 1980s: creating imbalance. You create uncertainty in your opponent, demonstrate that he does not know what to expect from you, and thanks to this you extract benefit from the deal. This is not the only possible method of doing business, but it is a possible one. I am far more impressed by the approach that, for example, the Russian Federation adheres to. In my view, it corresponds more to an attempt to speak in the language of a project: to seek a solution to the problem and propose a structure that could answer the questions that arise. These are simply different approaches. We live in a world where economic globalization will not end. It is beneficial, and the economy continues to develop. The International Monetary Fund speaks of three percent growth of the world economy this year. Economic globalization continues. Goods still move along supply chains, perhaps more complex ones. But at the same time, political fragmentation has occurred. The existence of economic globalism does not mean the existence of a single political system. This is precisely what we today call a multipolar world. If the world is multipolar, one should not expect that others will be the same as we are. They will think and act in their own interests, proceeding from their own system of priorities. We must think about our interests and our system of priorities, and find a model of survival in this new, unsafe world. Moreover, what is at issue should be not simply survival, but development and movement forward. One should not force anyone to love you or understand you. One must clearly follow one’s own interests, understand them, and see further than one’s counterparts see. If there is an understanding of the goal and confidence in it, the road will lead to that goal one way or another.

Dimitri Simes: There is an English expression: “A tongue without arms — how dare you speak?” In other words, if you have no power or weapons, why do you even allow yourself to speak out? [Translator’s note: the Russian “язык без рук” is literally “a tongue without arms” — a voice with no force behind it; the host presents it as an English expression, though it is not idiomatic English.] It seems to me that this is precisely the dilemma of Russian foreign policy. If we create the impression that we genuinely threaten the United States, Europe, and the West, that impression is exploited to the maximum: they stir up their own populations, militarize their economies, and take various actions against Russia. But if we say, “Let’s return to international law. We live on one planet and face common threats. There was COVID, now artificial intelligence may spiral out of control, there are climate threats. Let’s tackle these problems together,” then I get the feeling that they hear us in a completely different way from what we mean. They hear that we are weak and indecisive. And that, in their view, contradicts their interests. You used the key word “balance.” As you know, that was Kissinger’s favorite word. But the Kissinger era in America is over. How does one seek balance in such a situation?

Andrey Melnichenko: Indeed, I would like to know. One needs to think about what the world will look like some time from now. It is on the threshold of great changes and is already going through them. We are moving toward a world in which political systems will be fragmented. Different systems will develop in accordance with their own codes and principles. In this world, one should not set as a goal to be fully understood. Nor should one deceive oneself with the illusion that one can precisely understand and account for the interests of all others. It seems to me that in the world we are entering—not because we want it, but because it is objectively becoming so—the key concept will be sovereignty. What does that mean? Above all, the ability to make decisions in one’s own interests. Russia has withstood. You mentioned sanctions and other measures of pressure. We have demonstrated the resilience of our political and economic systems despite everything that has come down on us. In that sense, security was ensured. But the next question is how to ensure security of development. How to make it so that we develop, so that the word “sovereignty” is filled with concrete content? Sovereignty is the ability to act in one’s own interests, to make decisions in the way that benefits you. What does “you” mean? It means giving citizens a planning horizon and a certain predictability. Secondly, ensuring the ability to develop technology, means of production, industry, and the education system. It is into domestic matters that sovereignty must be transformed. If you mind your own business and are interested in your own development, then everything else, including foreign policy, comes down to one question: how to ensure the conditions that allow you to pursue that development. That is the main goal of foreign policy.

Dimitri Simes: French President Emmanuel Macron recently said something that alarmed me greatly. He said that Russia represents an existential threat to Europe and, more specifically, to France. When people speak of existential threats, it is implied that even military action may be permitted to counter them—including preemptive action. If Macron really meant what he said, do you think that he and other European leaders are preparing for war with Russia? Not a war that Russia might start against them, but a war that they intend to start against Russia?

Andrey Melnichenko: Europe is militarizing—that is a fact. Military spending is growing, rhetoric is intensifying. This has become an important instrument for mobilizing Western European societies. The question is whether this fact will be transformed into a reality that in fact is needed neither by us nor by them. Preventing a negative scenario is our task.

Dimitri Simes: I very much like your manner of thinking—the constant search for balance. I want to ask another question. Under sanctions, Russia has found ways to uphold its sovereignty through self-sufficiency. It is impressive how our country manages this. But if one thinks about the long term, do you not fear that we will be able to solve specific tasks, especially in the area of weapons development, but that this will hinder development overall—not only in comparison with the United States, but also with China and India?

Andrey Melnichenko: Of course I fear it. It seems to me that total self-sufficiency and a fully autonomous system are not the solution. Here again one must seek balance. On the one hand, there is a bloc of critically important technologies and basic means of production. It is also important to control one’s own national payment system. There are areas in which you must be fully protected from any external influence. Either you need to have your own solutions, or several reliable suppliers. There must be several of them. That is one bloc. On the other hand, full self-sufficiency is not the solution. To be economically efficient and competitive, one must participate in the exchange of goods, technology, and knowledge. But at the same time, one must not create new dependencies. Thus, on the one hand, a balance of security in critically important areas is necessary, and on the other, sustainable development that does not create new dependencies. If this balance is maintained, that is the right path. If it is disrupted, problems arise: either risks grow, or development slows, which ultimately leads to falling behind developing countries.

Dimitri Simes: Under sanctions, it is especially important to preserve the right dynamics of economic growth, and this largely depends on investment. Investment, in turn, depends on the key rate. I don’t need to tell you this—you know it far better than I do: there is a direct link between economic growth rates and the preservation of fiscal stability. On this matter, opinions in Russia, including within the government, differ. What is your approach?

Andrey Melnichenko: What are we observing now? The global economy has not been destroyed by the two ongoing wars. The conflict in the Middle East has led to rising risks and costs in energy, maritime logistics, and insurance. The events related to the conflict in Ukraine launched a different phase—processes of fragmentation caused by sanctions and technological restrictions. The world economy has adapted to these changes, but it does so at the cost of rising expenses. Goods continue to move, but if previously a company needed only one supplier, now it needs three. Previously one could operate with minimal inventories on a just in time basis, but today one has to accumulate excess reserves. States also have to bear additional expenses and create backup systems to perform certain functions. In other words, costs are rising in the world economy, and the consequence of this is rising costs in national economies and inflation. This is cost-push inflation. When we begin to fight inflation without affecting production costs and expenses on the supply side, but instead use methods that were correct in a different economic situation, we encounter a problem. This is about a world that was open and fully global, without significant restrictions. Back then, fighting inflation by reducing demand could be effective. Changing the key rate does affect demand: investment and consumer demand decline. It seems to me that these methods are meant for another world—one that is gradually becoming smaller and smaller.

Dimitri Simes: And the last question—precisely about the world that perhaps still exists. We continue to think in the categories of the current world. It is well known that generals always prepare for the previous war. The conflict that everyone was preparing for in Ukraine differs substantially from what is actually happening. It seems to me that political scientists, statesmen, and society as a whole think as if what is happening today represents a long-term and most probable trend. But that is not always the case. This brings me to the thought of artificial intelligence. As you probably know, the physicist Stephen Hawking in the last year of his life warned that compared with the threats associated with artificial intelligence, all existing dangers may seem insignificant. You are a physicist and possess very disciplined thinking. Are we underestimating the danger of artificial intelligence?

Andrey Melnichenko: We do not know. Let us say it plainly: we do not know. But here is what seems to me. In moments of great uncertainty, when information flows and moods in society change rapidly, fear indeed becomes one of the instruments of consolidation. It makes it possible to ensure control over society, its stability, and its manageability. In my view, it would be far better to fear climate change. In the early 1990s, after the end of the Cold War, this process, launched by Margaret Thatcher, developed actively, rather than continuing to fear the Cold War and nuclear annihilation.

Dimitri Simes: But that was ignored.

Andrey Melnichenko: Why? For a time this direction developed actively—for roughly twenty years. Whether there is real substance behind it is another question. But the threat of annihilation as a result of a major nuclear war was replaced by another problem around which humanity tried to consolidate. It seems to me this is a positive process. Humanity needs a common enemy. One was found, but it turned out to be far safer.

Dimitri Simes: Maybe we should focus on artificial intelligence?

Andrey Melnichenko: After that we tried to focus on fighting diseases. For example, the COVID-19 pandemic. There was a lot that was unpleasant about it, but everyone was concerned and fighting a common threat. Then for a while people talked about aliens: we need to consolidate because we will be attacked from space. If society really must be consolidated, let humanity focus on some other danger, rather than on destroying Russians on the pretext that they will attack Europe, or on destroying someone else on the pretext of a possible attack on China. Let us focus on the problem of artificial intelligence. I like that much more than concentrating on the threat emanating from some state or person against whom some action must be taken because of a misunderstanding.

Dimitri Simes: I completely agree. I am not a physicist and I cannot judge what opportunities and, even more so, what dangers artificial intelligence presents. But I believe that this is an area where we have no right to underestimate either the opportunities or the risks. Thank you very much for this conversation. It was very interesting. Your position gives grounds for optimism: there are people with such an approach, and they are ready to listen to you even in godforsaken London. Thank you very much. We are going to a commercial break.

https://www.europeaninterest.eu/billionaire-entrepreneur-andrey-melnichenko-the-new-world-will-be-defined-by-sovereignty/

Traditional Tattoo at Prana Tattoo: Timeless Designs with Expert Craftsmanship

pranatattoo — Sat, 19 Sep 2026 05:59:06 +0000

The Enduring Appeal of Traditional Tattoos

A traditional tattoo is one of the most recognizable and respected styles in tattoo artistry. Known for bold black outlines, vibrant colours, and iconic imagery, traditional tattoos have remained popular for generations. At Prana Tattoo, experienced artists combine classic tattoo techniques with modern precision to create timeless pieces that reflect both tradition and personal meaning. Whether you're drawn to vintage-inspired designs or want a modern interpretation of this classic style, the team is ready to bring your vision to life.

Custom Traditional Tattoo Designs

Every tattoo should tell a story, and traditional tattoos are no exception. At Prana Tattoo, artists work closely with clients to create custom designs that match their ideas and personal style. Popular traditional tattoo subjects include roses, eagles, anchors, daggers, snakes, skulls, swallows, ships, hearts, and symbolic lettering.

The artists carefully consider placement, size, colour combinations, and overall composition to ensure every tattoo complements your body while preserving the bold, timeless characteristics that define traditional tattooing.

Skilled Artists and Exceptional Quality

Creating a high-quality traditional tattoo requires experience, precision, and artistic understanding. The artists at Prana Tattoo are dedicated to producing clean linework, balanced compositions, and vibrant colours that maintain their impact over time. Every tattoo is completed using professional-grade equipment, premium inks, and strict hygiene practices to provide a safe and comfortable experience.

Whether you're getting your first traditional tattoo or expanding an existing collection, you can expect careful attention to detail throughout the entire process.

A Personalized Tattoo Experience

Prana Tattoo believes every client deserves a personalized experience. During your consultation, the artists take time to understand your inspiration, answer questions, and recommend design options that fit your style and preferences. Their collaborative approach ensures each traditional tattoo is unique while staying true to the bold aesthetic that has made the style popular for decades.

From concept to completion, the team is committed to making your tattoo experience enjoyable, professional, and memorable.

Choose Prana Tattoo for Your Traditional Tattoo

If you're looking for a beautifully crafted traditional tattoo, Prana Tattoo offers the expertise, creativity, and professionalism to create artwork you'll be proud to wear. The studio is known for custom designs, experienced artists, and a welcoming environment where every client receives individual attention.

Whether you prefer a small classic symbol or a larger custom piece inspired by traditional tattoo art, Prana Tattoo is dedicated to delivering lasting results with exceptional craftsmanship. Book a consultation today and discover how timeless tattoo traditions can become part of your personal story.

AI Website Builder: Create Professional Websites Faster with PromptXL

promptxl — Fri, 18 Sep 2026 05:41:27 +0000

Introduction to AI Website Builders

An AI Website Builder is changing the way businesses, entrepreneurs, and individuals create websites. Instead of spending hours writing code or learning complicated design tools, users can describe what they want, and artificial intelligence can help generate website layouts, content, design elements, and other essential components. PromptXL makes this approach useful for people who want to build professional-looking websites with less technical effort.

What Is an AI Website Builder?

An AI Website Builder uses artificial intelligence to simplify the website creation process. Users can provide a simple prompt describing their business, desired design, pages, or features. The AI can then assist with creating a website structure based on those requirements.

For example, a business owner could describe a website for a local service company and specify pages such as Home, About Us, Services, and Contact. Instead of starting with a blank template, an AI-powered platform can help turn those instructions into a structured website concept.

How PromptXL Simplifies Website Creation

PromptXL focuses on prompt-based website creation, allowing users to communicate their requirements in natural language. This can make the process more accessible for users who have limited coding or web-design experience.

By providing clear instructions, users can guide the website's structure, content style, layout, and overall appearance. AI assistance can reduce repetitive work and help users move from an initial idea toward a working website concept more efficiently.

Key Benefits of an AI Website Builder

Faster Website Development

Traditional website development can involve multiple stages, including planning, design, coding, testing, and revisions. An AI Website Builder can accelerate several of these stages by generating initial concepts and content quickly.

No Advanced Coding Required

AI-powered website tools can reduce the need for users to understand HTML, CSS, JavaScript, and other technical technologies. This allows entrepreneurs and small businesses to focus more on their goals and less on technical implementation.

Easy Customization

AI-generated websites can provide a starting point that users can refine according to their brand requirements. Colors, content, layouts, sections, and other elements can be adjusted to create a more personalized website.

Useful for Different Website Types

From business websites and portfolios to landing pages and promotional websites, AI Website Builders can support a variety of projects. The exact features available depend on the platform and its capabilities.

AI Website Builder vs. Traditional Website Development

Traditional development offers extensive control and customization but may require more technical knowledge, time, and resources. AI Website Builders focus on simplifying the initial creation process through automation and natural-language prompts. For many users, this can provide a practical way to create a website concept quickly while still allowing room for customization.

Tips for Creating Better AI Websites

The quality of an AI-generated website depends partly on the instructions provided. Users should describe their target audience, business purpose, preferred design style, required pages, content requirements, and important features. More specific prompts can help produce results that are closer to the intended outcome.

Conclusion

An AI Website Builder provides a modern approach to website creation by combining automation with natural-language instructions. With PromptXL, users can explore a simpler way to transform website ideas into structured digital experiences. Whether creating a business website, landing page, or personal project, AI-assisted development can help reduce repetitive tasks and make website creation more accessible.